Что же так нахлобучило, товарищи!?

Первый день весны, солнце светит, птички, наверное, поют, а меня какая-то грусть-тоска сжирать начала прям с самого утра. Сижу, значит, читаю стихи классиков, в окно поглядываю, рыдаю потихоньку, чтобы жена не видела — а то опять скажет, что я тут ерундой страдаю, лучше бы полы помыл.

И тут на Есенина натыкаюсь. Читаю:

Весна на радость не похожа,

И не от солнца желт песок.

Твоя обветренная кожа

Лучила гречневый пушок.

У голубого водопоя

На шишкоперой лебеде

Мы поклялись, что будем двое

И не расстанемся нигде.

Кадила темь, и вечер тощий

Свивался в огненной резьбе,

Я проводил тебя до рощи,

К твоей родительской избе.

И долго, долго в дреме зыбкой

Я оторвать не мог лица,

Когда ты с ласковой улыбкой

Махал мне шапкою с крыльца.

Думаю: «Ё-моё! Это ж какой-то гей-подтекст получается!» И так радостно мне стало, что поэты — те ещё пройдохи, могли себе позволить, и ничего им за это не было. А потом перечитываю и — бац! — проецирую всё на Олежку. И думаю: а нет, товарищи, это ж обыкновенная дружба, крепкая, мужская, ничего такого запрещённого. И опять меня захандрило.

Дай, думаю, тоже стих попробую про дружбу написать. Только свой, чтобы ни на чей не похожий был, а то обвинят ещё в плагиате. И вот ловите, товарищи! По-моему, шикарно получилось, за душу берёт, аж самому понравилось.

Весна на радость не похожа,

И не от солнца жёлтый снег.

Олежкина небрита рожа,

Но для меня он — человек.

За кружкою, тама, на кухне,

Верстая новый бизнес-план,

Мы поклялись, что не потухнем

И не сломаем наш таран.

Кадила темь, и вечер зябкий

Свивался в уличной борьбе,

Я проводил его до лавки,

К его и Кобриной избе.

И долго, долго в дрёме чуткой

Я оторвать не мог лица,

Когда он с детскою придуркой

Махал мне кепкою с крыльца.

Ну как вам? Лично я доволен. И Есенину не стыдно, и Олежке, думаю, будет приятно. Пойду ему скину, пусть оценит. Если не прибьёт за «небритую рожу» — значит, шедевр!