И опять о Робине

К флэшмобу от Takefasa Project: "Описываете его [персонажа (своего или чужого)] так, будто знакомите с лучшим другом".

Стоило мне задуматься об участии в этом флэшмобе -- и тотчас же мне в голову пришел Робин Добрый Малый. Ну во-первых он сразу и мой, и не мой (как это -- сейчас объясню). Во-вторых, он и правда мне очень симпатичен (в том виде, каким я его в итоге сделал). В-третьих -- я перед ним вечный должник, так как он один из немногих персонажей, кого я "убил", описав сцену смерти. Ну и устроил ему перед этим не сильно удачный брак, возможно, ускоривший эту смерть и уж точно лишивший его возможности встретить ее мирно в кругу домашних.

Сначала я было засомневался: стОит ли мне опять рассказывать о персонаже, про которого я писал уже много раз в блогах. А потом решил: его многократные упоминания мной -- это же как раз доказательство уместности идеи привести Робина для знакомства.

Итак, во-первых, почему он сразу и мой и не мой.

Формально Робин пришел ко мне вместе с сеттингом -- миром "камбрийской" трилогии Владимира Коваленко. И, признАюсь, поначалу имя его было для меня пустым звуком. Вот Робина Гуда я знал с детства. А о Робине Добром Малом прежде ничего не слышал.

Пришлось разбираться. И да, отыскался этот персонаж -- сначала в английском фольклоре, потом у Шекспира, а потом внезапно перекинулся мостик к Киплингу. Хобгоблин, сын смертной женщины и эльфа (возможно, не простого, а целого короля эльфов), плут и трикстер, иногда выступающий в роли шута при эльфийском короле. У Шекспира -- персонаж "Сна в летнюю ночь". А еще он же -- Пак. Вообще-то паки, пукки, букки -- это целая разновидность британских фэйри, кельтских и англосаксонских, часто проказливых и пакостливых, но тут вот Пак с большой буквы. Ага, тот самый, с Холмов, из "Сказок Старой Англии" Киплинга, который не покинет Англию, пока в ней растут дуб, терновник и ясень...

А в сеттинге Коваленко, казалось, Робин присутствовал по недоразумению. Он вроде и английский, чужой для Уэльса (хотя его родня по именем pwca там хорошо известны), и анахроничный для VII века (само имя Робин появилось в Британии только после Вильгельма Завоевателя, будучи принесено с континента франко-нормандцами в форме Хродеберт или Хродберт). Но главное, он слишком волшебен для мира без магии. И, уж точно, в мире, где даже ирландские ши -- самозваные, генномодифицированные и ничуть не магические существа, места ему быть не должно.

Однако в мире "Камбрии" он был: появлялся в эпизодах. В основном -- как мошенник. Преимущественно финансовый. Но зацепил он меня, конечно, вовсе не своими махинациями. А вот этим эпизодом из "Камбрийской сноровки" Коваленко:

Снова встал. Поклонился.

— Здравствуйте, — сказал, — пустите меня в свою прекрасную Тару, о народ Дон! Я сын сида, вот только мать мне не сказала, которого…

Улыбнулся. Когда–то так попросился в поселение сидов Ллуд, отец Немайн. И со временем стал королем богов! Правда, Ллуд знал имя своего отца.

Так вот, когда я прочитал этот эпизод, недоумение от присутствия Робина в сеттинге у меня не то чтобы развеялось -- однако внезапно сделалось совсем второстепенным. Из-под маски эпизодического персонажа-плута внезапно выглянул герой вполне драматический, если не трагический. Он же в самом деле верит в свое происхождение: "сын сида, только мать не сказала, которого"! Верит в то, чего просто не может быть в его мире.

И когда дело дошло то работы над апокрифом, Робин стал проситься, чтобы я открыл ему путь на страницы. Он обзавелся биографией и "обоснуями" к несообразностям. И незнание настоящего отца, и франкское имя нашли себе объяснение: "незаконнорожденный сын женщины франкского происхождения". Странная ложь матери? Да, странная -- но кто сказал, что мать у Робина была умной и дальновидной? Ну не было тогда летчиков и прочих погибших героев -- а вот вера в волшебные народы была. Умение разбираться в финансовых делах, неожиданное для бродяги-плута, тоже оказалось объяснимым (привет Вамбе из "Айвенго" Вальтера Скотта): ну провел Робин сколько-то лет в монастыре... Интереснее было другое: что стало бы с этим "сидом"-мошенником через несколько десятков лет? А у меня-то именно эти десятки лет и предполагались!

Итак, плут и трикстер спустя много лет... Тут же находится подходящий пример: да это же Ходжа Насреддин Леонида Соловьева -- только не из "Возмутителя спокойствия", а уже из "Очарованного принца": постаревший, помудревший и пришедший к гуманистическим установкам. А еще -- это его осень, закат его жизни. Вот таким Робин и пришел ко мне на страницы, чтобы познакомиться с Танькой, дочерью Немайн, и пройти рядом с ней последние недели своего земного пути. А потом уйти в легенду.

У меня он уже не занимался махинациями с долговыми расписками, не творил фокусов с деривативами. Я дал ему проделки, более привычные для героя плутовского романа. Иногда они получались, а иногда уже нет. Не получались, когда происходило столкновение с циничной жестокостью: в противостоянии с такими "новыми плутами" мой Робин уже оказывается беспомощным. А потом, самым архетипическим образом, женщина, которой он слепо верит, если не приносит ему смерть, то, несомненно, ее ускоряет.

Ну и сама эта женщина. Еще одно редкое исключение: персонаж, тоже, как и Робин, рожденный под пером другого автора (конечно же, Владимира Коваленко) и пришедший ко мне вместе с сеттингом. Но рассказывать о ней я сейчас не стану. Я ей сочувствую -- зная ее трагическую судьбу -- но не могу ее любить. А флэшмоб -- о героях любимых. Назову лишь ее имя. Ллиувелла, в крещении Мэйрион. Мэйрион-озерная. Да, придуманная мной отсылка к Робину Гуду и деве Мариан. Но чисто внешняя. И персонажи другие, и отношения между ними тоже.

А вместо обычного отрывка будет песня -- написанная в память о Робине его старым другом, карликом Эрком.

То взбираясь на холм, то спускаясь в овраг,

Не боясь ни канав, ни колдобин,

По Британии шел озорной весельчак,

Добрый малый по имени Робин.

Камень римских дорог и утоптанный дерн –

Путь любой для него был прекрасен,

И встречал его в мае цветением терн,

А по осени – золотом ясень.

Находил то и дело себе он ночлег

Под густою дубовою кроной

Да и спал безмятежно, чудак-человек,

Словно в доме под крышей зеленой.

Вместо мяса варил он себе корешки,

Но не ведал от этого горя –

Просто жил – не тужил, распевая стишки

И малиновке дудочкой вторя.

А когда доводилось грустить одному,

То недолго бывал он в печали:

Улыбались девчонки на фермах ему,

А друзья кружкой пива встречали.

Ведь повсюду друзей находил удалец

Там, где ясень рос, дуб и терновник.

А боялись его только скряга-купец,

Поп-святоша да жадный чиновник!