Сон. (Из давнего, ненорматив)

И снова. И снова на плечах у меня красные погоны о двух лычках каждая, а на шее – петлицы с «капустою»; не хочет, ну не хочет отпускать меня моя Армия, даже двадцать лет спустя. Снова вижу я перед собой узбека Гельдиярова, и хохла Зубко, и хохла Печерицу — и будто бы трясёмся мы в кузове «шестьдесят шестого», а сквозь рваный тент над нашими головами к нам лезут вечерние звёзды; а сзади, за бортом — лишь песок, песок  до грязно-алого горизонта. Переваливаясь с боку на бок и едва не увязая, наш Газон пробирается через Каракумы, а куда и зачем?.. В кабине рядом с водилой сидит лейтенант — вот он знает.

Вместе с нами едет груз — полсотни крупных туркменских арбузов свалены в кучу поближе к кабине; от тряски они норовят раскатиться по всему кузову, и мы то и дело пинаем их ногами, возвращая на место. Я смотрю на часы: без пяти девять. Пора.

— Начинаем. Гельдияров. Взял, сука, один арбуз и выкинул из машины.

— А чего я? Чего я? Ты первый должна, ты старший!

— Будешь пиздить — выкину самого, урода.

— А чего я?

Подхожу и бью ему в бок — для начала. Несильно, но чувствительно. Завизжав, узбек резко хватает арбуз, со всхлипами тащит к борту, выкидывает. Радостно улыбается беззубым ртом: «Теперь ты, сука! Слышишь?! Теперь ты!» Но я поворачиваюсь к Зубко:

— Давай, Колян.

Тот молча кивает, закусывает губу, медленно нагибается, берётся за арбуз... руки у него дрожат. Поднимается с ношею, глядит на неё как на змею, откинув голову, подходит к борту... бросок — и вздох облегчения.

— Печерица. Давай.

У Печерицы руки не трясутся. Но он потеет. Он крестится и потеет, долго не решаясь дотронуться до арбуза. Затем зажмуривается и с тошнотворным воплем на одном дыхании проделывает необходимое: хватает, подносит, выбрасывает через борт.

Моя очередь. Нужно побыстрее и поспокойнее. Нагибаюсь, берусь за круглые и прохладные бока арбуза, хочу рывком поднять, но тело становится будто ватным, адский ужас охватывает сознание: сейчас... вот сейчас... Проходит секунд десять. С трудом собрав силы, отрываю арбуз от пола, тащу к борту, сердце колотится, в голове вертится всякая хрень... Наконец, выбрасываю. Перевожу дух и продолжаю рулить процессом:

— Гельдияров. Схватил арбуз и выкинул из машины.

Нам нужно выбросить их все. Четыре уже выброшено, осталось сорок шесть. Где-то среди этих сорока шести лежит смертоносный Чёрный Арбуз, которого мы и боимся. А может, его здесь нет. Может, он в другой машине — в той, что поехала утром на запад. Или в той, что поедет завтра следом за нами. Но в одной из трёх он есть точно, и шанс на него нарваться велик. Поэтому мы и боимся. С виду Чёрный Арбуз совсем не чёрный, его не отличить от обычных, чернеет он лишь в руках у взявшего его человека; вместе с арбузом чернеют и руки этого человека, а жизнь покидает тело. Поэтому и боимся.

Но — время идёт, мы продолжаем свою работу, полосатой дряни в кузове остаётся всё меньше и меньше, и настроение у нас поднимается. Выбросив по пятому или шестому разу свой арбуз, вдруг чувствую, что хочу отлить. Достучавшись до летёхи в кабине, объясняю ему жестами свою нужду. Можно было, конечно, с борта поссать, но при такой тряске аккуратно могло и не получиться. 

Газон останавливается, я выпрыгиваю наружу. Зарываясь в песок едва не по колено, отхожу на несколько шагов в сторону, достаю, отливаю. Уже совсем темно. Звёзды в пустыне просто огромны, что маленькие факелы. И запах... кто думает, что в пустыне ничем не пахнет, тот ошибается. Полной грудью вдыхаю аромат песков... Да, хороша туркменская ночь!

— Э. Я не понял. Какого хуя не работаем? — застегивая ширинку, возвращаюсь к машине. Ни одного выброшенного арбуза. — Кто там опять мозги ебёт? Гельдияров?!

Запрыгиваю в кузов и вижу: пиздец. Убойная сила Арбуза превзошла, как говорится, все ожидания. Три молодых трупа — черноруких, чернолицых. А Гельдияров, братан, даже как бы оплавился слегонца, и сидит теперь с Арбузом на лавочке тёмной скульптурою, как бронзовый футболист с мячом на ст.м. Площадь Революции...

Стыдно сказать, но — некоторое облегчение. Пацанов, конечно, жалко, но... вы всё прекрасно понимаете. Вылезаю из кузова, подхожу к кабине, распахиваю водительскую дверь... там тоже пиздец. Мёртвый летёха непристойно отдыхает лицом в паху у водилы. Мертвый водила отдыхает лицом на руле. Летёху отпихиваю в сторону, водилу вытаскиваю из кабины, сажусь на его место. Движок даже не глушили. Втыкаю первую скорость... теперь главное тронуться, дальше само пойдёт. Если увяз — пиздец, толкать некому.

«Шестьдесят шестой» — отличная машина, всегда это знал. Побуксовал, но поехал. Теперь главное куда-нибудь приехать. Пока есть бензин.

.