Слеза морнойды
Автор: Ирина ВалеринаИли продолжение «Хозяйки маяка». Главным действующим персонажем станет Онга — рыжеволосая красавица из рода вервов, пошедшая против устоев своего мира и ставшая успешной скупщицей редкостей. Да-да, та самая, что купила у Лангри беличью шубку и дала дельный совет, повлиявший на возрождение маяка.
Пишу активно, уже готовы четыре главы. История будет яркая, увлекательная, местами драматичная, но всё такая же светлая, как и «Хозяйка маяка».
Онга вернулась.
Запахи дома были первым, что она почувствовала, ещё не открыв глаз. Спальня напиталась хвойным духом, втекающим в распахнутые окна. С чердака тонко пахло спелыми плодами явлона, уложенными на хранение в деревянные ящики — они там дышали, дозревали, набирали медовую сладость. Из кухни плыл аромат свежеиспечённого хлеба, такой густой и домашний, что под ложечкой заныло от сосущей пустоты, хотя она не была голодна. Горьковато-пряно пахло от кожаной куртки Вукола, которую он вечно бросал на лавку, и Онга потом ворчала, убирая её на вешалку. На самом деле она очень любила взять его одежду, на секунду уткнуться лицом в изнанку и вдохнуть этот сложный запах, составляющий его суть: дым походных костров, застарелый пот, железо, терпкие лесные травы и что-то ещё, только его, Вуколово, что не поддавалось описанию. А ворчала она чисто для порядка, хозяйке дома и матери двоих сыновей положено проявлять строгость.
Дети... Сыновья пахли по-разному: старший — Лесом и вольным ветром, он уже целыми днями носился по двору, приносил на одежде запах прелой листвы, нагретой солнцем хвои, звериных троп и мальчишеских приключений; младший — молоком, топлёным маслом, безмятежными снами и тем неуловимым, младенческим, что так быстро уходит, едва ребёнок вервов начинает бегать. Этот запах таял с каждым днём, и Онга ловила его с жадностью, чуть ли не носом водя по мягким волосикам на затылке, когда брала сына на руки.
Запахи своих детей она носила в себе все эти годы — сквозь чужие миры, сквозь бесконечные дороги, сквозь холодные ночи в гостиницах, где пахло только сыростью, дешёвым табаком, кислым пивом и беспросветностью. Она вспоминала их, когда засыпала, когда просыпалась среди ночи от собственного крика, когда шла по очередной пыльной дороге, не зная, где окажется к вечеру. Они жили в ней — эти два запаха, два света, два тепла.
А сейчас все запахи были на своих местах, и она — на месте. Дома.
Онга счастливо улыбнулась.
Она лежала на своей кровати: широкой, с горой подушек, которые Вукол в свои нечастые ночёвки дома грозился выкинуть в окно («воину нужно жёсткое ложе, а не курятник!»), но так и не убрал ни разу. Сквозь раскрытые окна в спальню вливалось золотистое тёплое солнце родного мира. В комнате пахло мёдом, нагретой древесиной и тем особенным светом, какого нет ни в одном другом мире. Лучи падали на пол яркими бликами, и в каждом из них плясали золотистые пылинки. Где-то за стеной негромко, по-хозяйски, гудела печь. Онга мгновенно узнала этот звук — так гудела только их печь, старая, капризная, сложенная ещё дедом Вукола, но верная, как пёс.
За окном на разные голоса шептался с ветром Лес: живой, дышащий, полный утренней неги, лениво потягивающийся после сна. Где-то высоко, в густой кроне, самозабвенно заливалась птаха. Другая ей отвечала чуть ниже, звонкими переливами.
Онга всё ещё не открывала глаз. Боялась. Если открыть — вдруг исчезнет? Вдруг окажется, что это очередной сон, очередная насмешка памяти, очередная пытка надеждой?
Но печь гудела. Лес шептал. Солнце грело веки.
И пахло. Пахло так, как может пахнуть только родной дом.
Она глубоко вздохнула — всей грудью, до лёгкого головокружения — и наконец позволила себе открыть глаза.
— Ма-ма!
Крик раздался со двора — звонкий, счастливый, ломающийся где-то на середине от нетерпения. Голос старшего.
Онга вскочила, даже не успев подумать. Сердце ухнуло вниз, потом вернулось и забилось где-то в горле. Ноги сами понесли её через спальню, через сени, к двери. Она распахнула её, и тёплый летний воздух ударил в лицо. Он пахнул разогретой землёй, цветущим разнотравьем, жизнью — такой настоящей, что кружилась голова.
Они уже бежали к ней через двор.
Мальчики, в каждом из которых жила половина её сердца. Старший — пяти лет, с торчащими в разные стороны вихрами, — вылитый Вукол: те же упрямые глаза, тот же разлёт бровей, та же манера бегать, чуть заваливаясь на правый бок. Младший, которому три, ещё не утративший младенческой пухлости, ещё неловкий в беге, споткнулся на ровном месте, но не упал, только рассмеялся. Смех его рассыпался по двору колокольчиком, и Онга счастливо рассмеялась в ответ.
А потом она перевела взгляд на кряжистый тенистый явлон — и сердце её трепыхнулось, как пойманный мотылёк. Прислонившись к стволу дерева и скрестив на груди руки, стоял Вукол — одетый по-домашнему, с той самой своей усмешкой в уголках губ. Он смотрел на неё, и во взгляде его плескалась та тёмная глубинная нежность, от которой у неё всегда перехватывало дух.
— Мама! Мама!
Дети бежали к ней, и в этом мире не осталось ничего, кроме счастья.
Онга упала на колени прямо в траву, не чувствуя, как стебли щекочут голые лодыжки. Раскинула руки навстречу. Горло перехватило таким сильным спазмом, что стало нечем дышать. Слёзы хлынули сами — впервые за столько лет, что она уже забыла, каково это — плакать от счастья.
— Сыночки мои, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, будто не пользовалась им годами. — Родные мои...
Они были совсем близко. Ещё несколько шагов — и она коснётся их, обнимет, вдохнёт запах макушек, прижмёт к себе и никогда больше не отпустит. Онга видела каждую веснушку на носу старшего, каждую складочку на пухлых руках младшего, слышала их дыхание — частое, сбившееся от бега, их смех, их счастливое повизгивание.
Она уже чувствовала тепло их тел.
Уже распахнула объятия.
Уже...
А пока я пишу, можно начать чтение первой книги 