Самопиарюсь как могу

Творческий запор. У автора. Поэтому рассказик получился с таким названием.

                                                                            Коломноскопия Ума

Муха села на лепёшку зорькину, ишо тёпленьку. Муха была стара, тёрта, с отливом на брюхе таким, каким к Ильину дню токмо и бывает. Потёрла лапки передни — не со вкусу, а по привычке, как мужик руки об штаны трёт перед делом.
Лепёшка та лежала аккурат в трёх саженях от пригорка, где Авонасий привалилсе. Муха на его и не глянула — далеко, несурьёзно. У мухи свои дела, у Авонасия — свои.
… Разморило Авонасия на солнопёке. Полтинник с гаком за плечами — не шутка, кости тепла просют. Коровенки по лугу бродят, клевер щиплют, колокольцами звякают, а Авонасий на пригорке привалилсе, кепку на самые брови надвинул. На груди, поверх рубахи, телефон евонной светится. Давеча крутил он энту заморскую приблуду, неросеть пытал. И так его с тех мудреных ответов в сон потянуло... то ли дремлет мужик, то ли наяву видит.
Плывут мысли тягучи, аки кисель:
«Вона кака штука эта неросеть, — ворочалось в уму. — Сунул я в телефон мыслю, а машына бездушна мне мои же думки обратно вывернула, да так складно! Чисто зерькало, ей-богу. Только не для лика телесного, а для нутра мозгового. А ведь с зерькалами-то завсегда переполох случалсе... Вот жил ведь первобытной мужик, горюшка не знал... А потом, гледи-ко, пошел воды испить, в лужу загленул. Али камень какой отполировал. И всё, приплыли. Увидел свою рожу.
И раскололо человека надвое. Был один, цельной, а стало двое: тот, кто смотрит, и тот, на кого смотрят. С этого ж вся дичь и зачалась! Стыд этот: "ох, да как я выгляжу", "ох, да што люди скажут". Шизофрения одна сплошна...
А само страшно — это глаза. Ничего интимнее-то и не бывало. Ниже пояса — там тьфу, сплошна механика...»
Тут Авонасия во сне аж передернуло, флешбеком, как нонеча сказывают, накрыло. Вспомнил он, как по молодости к своей Марфе подкатывал. Сидели оне на сеновале, и он ей эдак томно, с придыханием: — Марфушка, душа моя... дозволь взглянуть в твое само интимно место.
А Марфа-то, девка горяча да проста, недолго думамши — ра-аз подол до самых ушей задрала да ноги раскинула! Авонасий во сне аж сплюнул с досады. Тьфу ты, лешачиха! Я ж тебе в зенки заглянуть хотел, нутро твое, мозг навыпуск увидать! А ты мне чаво кажешь? Там-то хоть всё понятно, рассмотреть можно, а глаза...
«А теперя, значит, ново зерькало выдумали, — заворочались дальше сонные мысли. — Шланг с камерой прямо в ум суют. Как же энто слово-то по-докторски кличется? Ко... Коло...»
Авонасию в полудрёме картинки чудны казать стало. Всплыл град старинной, с кремлем да маковками церквей — Коломна. А поверх него, прямо с небеси, опускатся труба така длинна, стеклянна, в каку звездочеты на луну зыркают — телескоп. Сложились картинки в голове со звонким щелчком.
«Коломна... скоп... Коломноскоп? Во-во! Колоноскопия ума, едрить ее в корень!»
«Да даже не зерькало это, — додумывал Авонасий, пуская слюну на воротник. — Пешшера кака-то. Орешь туда слово дурным голосом — а оттуда эхо возвертается. Иной раз поинтереснее будет, чем то, што ты сам орал... Гледишь, так когда-нибудь и дотумкаем, што мы — это ни хрена не лицо. И даже не мысли... А што-то друго...»
Тут по спине Авонасия колючей холодок и пробежал. Будто унутрях проснулся целой крошечной народец, зашевелилсе, почуяв, што хозеин до самой сути докопалсе.
Открыл Авонасий один глаз. Корова Зорька рядом мычит, хвостом слепней бьет. Взял он телефон горячий, от солнца нагретой, смахнул сонную одурь да медленно напечатал: «Ну што, пешшера. Давай ише поорем, што ли?»
Муха к той поры уж улетела. Лепёшка коркой взялась, муха и потеряла к ей всякой интерес. Подалась к оврагу — там, сказывали, лось вчерась проходил.
На клевер, што рос в вершке от зорькиного копыта, села пчела. Пчела была молода, дельна, без думок лишних. Гленула на мужика с телефоном, на корову, на лепёшку засохшу — гленула и ничего не подумала. Некогда было думать. До заката ишо цветков четыреста по плану.
Сунула хоботок в клевер и занялась.