«Писательский регламент»

(Сначала хочется сказать спасибо тем, кто писал в личку здесь и во ВК с вопросами о нашей ситуации в Брянске — потихоньку и восстанавливаемся, и приходится и готовиться, потому что правду о реальности каждому лучше знать заранее, чтобы хотя бы морально минимизировать риск страха перед тем, что грозится повториться)

(Берегите себя все)

Как-то в «Мистере Рок-н-Ролле» возник конфликт между комедией и ужасами, но, благо, там как раз есть два персонажа, которые олицетворяют собой оба этих литературных жанра — посему пусть он сам с ними решает, к какому же направлению отнести историю о нём.

(Это будет продолжением к главе «Я И ЕСТЬ АД», в которой юмор после мрачной предыдущей части сплетётся с его более-менее приподнятым настроем в связи с его выходом из депрессивного состояния)

(И шутка из мема про топор викингов, которым он подрывнивает кончики волос, будет)

"«Я графоман с точки зрения твоего привычного восприятия жизни, — хохоча так, что любому становилось ясно, что для него мнение оппонента представляло из себя только очередной повод порадоваться собственному существованию, ответствовал Мистер Комедия. — Ты любишь видеть её ужасной и всё считать принадлежащим страху, но если бы ты посмотрел на неё с другой стороны — а она у жизни есть, поскольку в ней уже есть и я, — то тогда ты увидел бы, что эта твоя точка зрения как раз и является ошибкой... И получается, что графоманом оказываешься ещё и ты!»

Мистер Хоррор мог лишь запрокинуть голову назад — параллельно нижележащему полу — и растянуть рот в беззвучном крике страдания с самым измотанным видом. Не стоило ему затевать репетицию литературного диспута вместе с неисправимым любителем анекдотов... Тот совсем не умел бояться. Он просто высмеял его лучшие инфернально-философские идеи об участи человечества как расходного материала для развлечения чего-то бессмертного и не ведающего чёткого разграничения между добром и злом — и о том, что из-за этого всех их призвателей утилизировали бы однажды после «истёкшего срока годности»... 

Где был страх Мистера Комедии перед экзистенциальным кризисом всех посланников Искусства, не имеющих права жить без признания необходимости их жизни людьми? Где были хотя бы его опасения перед тем, как род человеческий перекалечил себя за то ничтожно короткое время, что они уже просуществовали во Вселенной, в свою очередь успешно существовавшей раньше и без них? Где был его ужас от того, что человек сам выбирал тратить мгновение этой ничтожной и никому доподлинно неинтересной жизни на дальнейшее саморазрушение через показные крайности вместо попыток стать действительно человеком?

Где, наконец, было его эмоциональное созвучие чужой боли, если он ржал абсолютно над всем — и тем самым бездушно демонстрировал, что вещи, морально разрывающие ещё тех немногих, кто оставался «я», на кусочки, ставились им ни во что?..

«Нет в тебе ничего нужного искусству, — фыркнул на всё это Мистер Хоррор, опечаленный неудовлетворённостью своей потребности испугать родного брата по Музе. — И людей ты вообще не понимаешь. Не жанр у тебя, а так... графомания. Детские „хиханьки“ какие-то. Всё подряд пихаешь... А есть только одна правда для человечества и, как следствие, для нас, гласящая, что всё создано Вечностью для садистического наслаждения нашей безысходностью в Её Сценарии, где лишь смерть и все способы умереть, убить, забить, зарезать и истязать человека могут являться смыслом жизни!»

С этого начался пик его мучения. Ведь не было для любого словотворца куда более сомнительного ярлыка, чем сторонняя молва о том, что его душевные порывы, служащие ответом на внешнюю жизнь и потом намеренно превращённые в текст — а текст этот был призван пробудить у читающего сходные же эмоции, дабы соединиться с сердцем словотворца через его главный инструмент, — носили несолидное наименование одного из психических расстройств и половой девиации.

«Ты назвал такого же полноправного наследника Литературы, как ты, графоманом?..» — нарочно выкатив глаза из орбит, повторил Мистер Комедия. Однако его нарочно шокированное состояние быстро отступило перед неизменной привычкой быть счастливым.

«Моё творческое трудолюбие ещё никогда не удостаивалось такой лестной похвалы!» — загоготал он с широкой улыбкой.

Это и стало пиком. Потому что всякое устрашение оказалось бесполезным перед тем, кто умел смеяться над ним.

«Ты обесценил не только моё мастерство ужаса... Ты обесценил всю мою суть, — простонал Мистер Хоррор с интонацией умирающей чайки. —Никакого у тебя следования писательскому регламенту...»

Мастер юмора же склонился над его всё ещё запрокинутой головой с обратной стороны и спародировал ту же страдальческую мину, видимый им теперь вверх тормашками.

«У-у, мерзкого и страшного Хоррора с башкой как протухшее бычье яйцо, который считает шедеврами культуры только свои мерзкие и страшные сказочки о полоумных чудовищах и отбросах человечества, довёл до оргазмической агонии какой-то там Мистер Комедия... — нижняя губа его подалась вперёд с наигранной жалостью. — Я же обязан спрашивать у тебя разрешение рассеивать плохое настроение людей, когда ты наоборот стремишься сделать им ещё хуже? Комедия это, разумеется, никогда не серьёзно... Исключительно один Хоррор у нас из всего мира Искусств знает исключительно одну правду о жизни, ибо он такой мрачный и пугающий, а все остальные — графоманы, ибо в его глазах они не выглядят как те, кто способен понимать реальность уж получше него! Но что, если эту твою правду... — он судорожно прикрыл рот руками, едва сдерживая новый приступ хохота, — поместят в уста какого-нибудь безобидного с виду ребёнка? Он ведь сможет увидеть всё благодаря своему простодушию и бескорыстному желанию жить хорошо яснее любого из нас... И кто же тогда опишет настоящую правду лучше — отзывчивое к настоящей жизни дитя или пленник твоих выдуманных регламентов?»

В ответ ему не прозвучали даже прошлые стоны. 

Мистер Комедия невозмутимо потрепал Хоррора по макушке, довольный тем, что сумел добиться уничтожения его мозгов. 

«Вот видишь, как действенна моя сатирическая болтовня в сравнении с твоими мизантропическими пугалками», — победно констатировал он. После этого в каждой из его рук материализовалось по пустому листу бумаги.

«А вот и регламент твой! — он ткнул один в уже полубезжизненную физиономию мастера ужасов. — Видишь правила, которым должны следовать все такие же регламентированные писатели, как ты? — деловитым движением он развернул листок назад к себе. — Мне кажется, я тоже их не вижу... Но они там точно есть».

Война страха со смехом стала бы для страха ещё более изнурительной, если бы обстоятельства не явили обоим нежданное вмешательство третьих сил. Вернее, если бы дверь из апартаментов Мистера Рок-н-Ролла сначала ни распахнулась с размаху, по обыкновению вызвав землетрясение, а потом — закрылась за его спиной так же внушительно...

«О, Хор, я знаю, кто рассудит двух графоманов с самой беспристрастной позиции! — засиял Комедия пуще прежнего. — Пусть о писателях скажет музыкант — у него-то наших регламентов нет».

Хоррор, внезапно оживлённый, весь мигом выпрямился. Два метра ярости... Волосы, чернее самой тьмы (такими они казались из-за ещё мокрого состояния, но почему-то имели запах гари)... Взгляд, полыхающий зелёной желчью...

И он знал, что в мире людей металлист уже прослыл киллером.

«Ему — можно», — тут же согласился мастер страшилок.

Вместе они специально встали у него на пути. Гладко выбритое и покрытое его привычным чёрным гримом лицо стало сумрачнее ночи.

«ЧЕГО ПЯЛИТЕСЬ?» — загремел рокер.

Комедия поспешил разрядить обстановку:

«Спокойнее, милый кузен... Нам просто так захотелось рассмотреть твои космы до самой твоей задницы поближе... В какой парикмахерской делаешь укладку? Или ты подстригаешь секущиеся кончики чем-то вроде... э-э... раскалённого топора викингов?»

Мистер Рок-н-Ролл не стал скрывать истину:

«НУ, ЕСТЬ У МЕНЯ ТАКОЙ... Я ДРАЛ ИМ ТОЛПУ НА ФЕСТИВАЛЕ СКАНДИНАВСКОГО МЕТАЛА, ЗАРУБИЛ ДВАДЦАТЬ ГОРНЫХ КОЗЛОВ И ПОВАЛИЛ ЛЕСА В НОРВЕГИИ, КОГДА ДОБИРАЛСЯ ДО ЦЕРКВЕЙ, КОТОРЫЕ ХОТЕЛ ПОДЖЕЧЬ. ТЫ ТОЖЕ ЖЕЛАЕШЬ ИМ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ?»

Вечная улыбка на губах Комедии сменилась нервной ухмылкой. А язык, теперь не говорливый, почему-то прилип к верхнему нёбу.

«Жизнерадостный танцор всё-таки стал кошмаром всех здравомыслящих и сумасшедших...» — напротив же восхитился Хоррор.

Он отнял у Комедии оба чистых листка и разъяснил торжественно:

«Это — регламент моей писательской деятельности как достойного автора, а другой — поносный бред посмевшего стоять рядом со мной графомана... Две стороны совершенно разного уровня. Какой жанр ты считаешь лучше? Меня или... — он презрительно сощурился, глянув исподлобья на иного наследника Литературы, — вот его?»

Музыкант быстро разорвал бумажки на кусочки. Язык мастера ужасов непроизвольно повторил уже известную языку Комедии участь.

«ИДИТЕ НА ХУЙ ВСЕ, — беспрекословно заключил Рок, стряхнув с шипастой кожанки остатки белых клочков. — ВЫ, ЧЕРТИ, ЗАГОРОДИЛИ МНЕ МОЮ СОБСТВЕННУЮ СТОРОНУ...»"

(Иначе быть не могло: ни сам он, ни история о нём не выбирает никакие стандарты жанров, а — прёт напролом)