Хуже, чем пятница, тринадцатое, только суббота, четырнадцатое

И в нашем субботнем отрывке тоже ничего хорошего, дела похоронные:

Джеди шёл в похоронной процессии и вспоминал предыдущую ночь, что провёл с Ченаном у гроба его отца.

 Людской ручей тёк между чёрных елей и диких скал к секретным пещерным склепам, где по традиции принято хоронить императорскую семью.

 Лес тут тоже запретный, пусть без особой нужды: пройти на место захоронения кроме как через сад дворца решительно невозможно. Все окрестные ёлки растут на вздыбленных каменных зубьях и крутых обрывах - а ломать руки-ноги да сворачивать шеи дураков нет. Ежели таковые найдутся – отыщутся и сюрпризы для незваных гостей, искусно расставленные ловушки. Но Джеди ни разу не слышал о чём-то подобном, даже от собственного отца. Тот давно отдыхает под куском белого мрамора в тех краях у дальней ограды, где заканчиваются прогулочные дорожки, но иногда Джеди кажется, что он слышит скрип садовой тачки и видит сухощавую родительскую фигуру где-нибудь в просветах между стволами и ветками. Можно сказать, Джеди провёл здесь всё детство, среди рассказов о славе и роскоши непотревоженных древних могил. Однако участвовать в церемонии ему приходилось впервые.

 Как-то так повелось, что провожать людей из правящей семьи принято в тайне и тишине, в узком кругу приближённых.

 Принцев похоронили без него. Оно и понятно, слишком мелкая сошка, почти забытая за время отсутствия всеми, кроме Ченана – кому придёт в голову такого позвать? Но теперь тут командует его друг, и Джеди вдруг сделался значительным лицом. Кто-то даже заискивать начал, пусть это и курам на смех – можно подумать, хоть что-то здесь зависит от художника.

 Окончательно глаза у придворных открылись после того, как Принц взял Джеди с собой на бдение у тела отца. Джеди не слишком обрадовался этой чести – но куда было деться.

 

 Дворцовую часовню не топили, лишь густо наставленные у гроба шандалы с высокими свечами помимо света давали немного тепла. Там же нашлось кресло наследника – древнее, чёрное, со стёршейся позолотой. Джеди пришлось примоститься на скамейке для ног, что, впрочем, его устраивало: с этой точки он не мог наблюдать пугающего великолепия, в центре которого покоилось тело Рэя Одвига, снаряжённое в последний путь.

 Против воли он успел рассмотреть по давней традиции залитое прозрачным воском лицо и пряди волос, завёрнутые в золотую фольгу. Волосы покрывал венец, осыпанный сканью и самоцветами. В окладе из золота лежали кольца густой бороды, и даже еловые ветви вокруг изголовья чередовались с искусной работы золотыми колосьями. Всё верно, вечнозелёная хвоя – символ бессмертия, а зёрна пшеницы говорят о возрождении жизни – но до чего стылой жутью веет от всей обрядовой роскоши. Зерно возрождается, падая в землю, - подумалось Джеди, а Императору ждать напрасно, навек замурованным в своём воске и золоте, в алебастровом саркофаге и запечатанном склепе. Разве что в детях доступно бессмертие человеку – но и тут с Рэем Одвигом судьба обошлась жестоко.

- Он никогда меня не любил, - слова Ченана прозвучали гулко, как приговор, - особенно с той поры, как угасла Дейла и унесла с собой привороживший обоих морок.

- Кого обоих? – растерялся Джеди.

- Ты не знаешь про дядю? Впрочем, никто не знает. Да это того и не стоит, оба уже мертвы. Они мертвы, Джеди, а мы будем жить. Будем жить вечно.

- Я сожалею о вашей потере, мой принц.

- Это да, - сказал Ченан, - уж я-то как скорблю. Смерть всегда неприятна. Но иногда приходится пачкать руки.

- Предки считали нечистым всё, что связано с погребением. Но мы с тобой современные люди.

Принц погладил Джеди по голове – так, как гладят детей и собак.

- Не придуривайся, дорогой. Магия жёсткая штука, тут надобна честность. Вот странно – мне почему-то есть дело до твоего драгоценного мнения. Будешь мне верен, когда я надену красный венец?

- Изо всех человеческих сил.

 Принц фыркнул. Его рука скользнула по щеке Джеди и опустилась ему на плечо. А потом вдруг сжала его – крепко, почти до боли.

- Ладно, тогда скажи: мальчик или девчонка? Кто из них настоящий Змей? Мой Змей?

- Я не успел пообщаться с Энтреа, - ответил нехотя Джеди.

- А Фран, как тебе Фран?

- Ну… она красивая. И страшно похожа на тот портрет в Инфламмаре, который оставил Тони. Женщина с зелёными глазами. Говорят, её звали Саад.

- Хорошо, - пальцы Принца разжались, - значит, последуем зову сердца. На этот раз, для начала. Не всё же творить дела, к которым оно не лежит.

 Странное выдалось это бдение.

 А всё же было бы любопытно узнать, о каком таком дяде обмолвился Ченан.

 И куда этот дядя делся?

 Когда похоронная процессия двигалась по каменной аллее со склепами, Джеди специально смотрел – и нигде не нашёл ничего похожего на могилу неизвестного члена семьи.

 Нет, он догадывался, что у матушки Принца имелось достаточно тёмное прошлое, но оказался не слишком готов разглядеть настолько тёмные пятна.

 Впрочем, сегодня ему не дано разглядеть даже то, что маячит у самого носа.

Уже на обратном пути осенило – а Фран-то сменила причёску. Волосы подняты, точно как в день появления в Арсенале. Косы и бусы, жемчуг и лилии. Прелестный цветочек на стройной шейке, даром что кругом заснеженные ёлки. Видимо, зря он тогда хлопотал о горничной – гостья прекрасно обходится без неё. Заплетает ей косы какая-то сила.

 

 А вот что не смог бы заметить только слепой: под конец церемонии, опередив брата, Фран скользнула ближе к Принцу - всем своим видом убедив остальных, что ей тут самое место. Даже когда ей хватило наглости взять его под руку, никто и ухом не повёл, приняли как должное.

 Но и смотрелись они вместе с Ченаном – любо-дорого.

Красное платье рдело из-под белой шубки, медные кудри лежали на чёрной лисе воротника.