Стрелочник

Вот вам небольшой рассказ, откровенно навеянный тем давним и не самым долгим периодом, что я работал монтёром СЦБ.

Правда, есть нюанс: я никогда не опубликую его как отдельное произведение.

Электричка, выбросив искры с токоприёмника, уползла в сторону Тихвина, и наступила та особенная тишина, какая бывает только на лесных станциях севера Ленобласти. Тишина была не пустой, сложенная из звона комаров, тяжёлого дыхания нагретых шпал и где-то далеко-далеко — стука дятла.

Сергей Петрович, инженер СЦБ, сидел на корточках возле стрелочного электропривода и вытирал пот со лба. Начало августа, жара под тридцать, а они уже третий час колупаются с этой проклятой стрелкой.

— Ну что там? — крикнул он в сторону релейного шкафа, где возился молодой электромонтёр Коля.

— А ничего, — Коля высунулся из будки, злой и красный. — Петрович, я же говорю — схема мёртвая. Контакты чистые, напряжение в норме, реле щёлкают как миленькие. Нет причины.

— Причина есть, — упрямо сказал Петрович, — раз стрелка глючит. По всем нормам должна нормально работать, а она, мать её, глючит.

Входная стрелка №2 на разъезде Бурьяны вела себя просто неприлично. Она переводилась сама. Не всегда, а с определённой периодичностью, и всегда в самый неподходящий момент — например, когда к ней приближался грузовой состав. Дежурные, в последний момент вынужденные захлопывать перед поездом сигнал и отдельной командой переводить стрелку обратно, уже задолбались вызывать монтёров, монтёры задолбались приезжать и ничего не находить - теперь добрались и до инженеров.

— А если это не наше? — Коля, осыпая щебёнку, прошёл по насыпи к Петровичу. У него было лицо человека, который нашёл простое объяснение сложной проблемы. — Может, механика? С железом какой-то косяк?

— Парни тут всё перебрали уже три раза, — отрезал Петрович. — Привод новый, косяки меняны, смазка в порядке, не зима же. Механика работает как по маслу.

Они замолчали, глядя на стрелку. Стрелка стояла смирно, как примерный солдат, и ничем не выдавала своего подлого характера.

— Ладно, — Петрович поднялся, хрустнув коленями. — Давай перекур и домой. Завтра с утра с новой катушкой приедем.

Они пошли к сторожке, стоявшей метрах в пятидесяти от путей, присели на ветхую скамейку. Странное это было сооружение — старый домик из тёмного, почти чёрного бруса, с крошечным окошком и хлипковатой, никогда не запертой дверью. Внутри пахло креозотом, старой сухой бумагой и ещё чем-то неуловимо сладковатым, будто здесь когда-то просыпали конфеты.

Коля разлил чай из термоса. Петрович закурил, глядя на рельсы, уходящие в смешанный лес. Солнце клонилось к закату, тени стали длинными, и в этом вечернем свете обычный перегон казался чужим и немного сказочным.

— А чья это вообще будка была? — спросил Коля, кивнув на стены.

— Стрелочника, чья ж ещё, — Петрович затянулся. — Тут в войну немцы были, потом наши пришли. А после войны, говорят, тут один мужик работал. Стрелочником. Ответственный был до ужаса.

— И что с ним?

Петрович пожал плечами:

— Говорят, в восьмидесятые пропал. То ли спился, то ли убили. Время такое было, бардак начинался. Бросили всё, тогда уже новую автоматику ставили. Про него и забыли.

Коля допил чай и зябко повёл плечами, хотя было всё ещё было душно.

— Поехали, Петрович. Что-то мне здесь не по себе.

— Поехали.

Вернулись не с катушкой, а с новым приводом, потому что утром история повторилась. Дежурный позвонил в шесть утра — стрелка опять самовольничала. Грузовой состав чуть не ушёл на запасной путь, машинист едва успел оттормозиться.

— Всё, — сказал Петрович, когда они с Колей снова стояли у стрелки. — «Окно» на сегодня заявлено. Снимаем привод. Меняем на новый. Если и это не поможет, я лично доклад напишу, что тут чёрт сидит, а не техника.

Они провозились до обеда. Сняли старый привод — тяжёлый, чугунный, ещё советских времён — поставили новый, блестящий, пахнущий заводской смазкой. Проверили раз десять. Всё работало идеально.

— Ну, слава богу, — выдохнул Коля. — Домой?

— Ага.

Но домой они не уехали. Потому что когда они уже грузили инструмент и старый привод в «уазик», на дрезине подкатили путейцы, и один из них, дядька лет шестидесяти, с лицом, продутым всеми ветрами Октябрьской железной дороги, спрыгнул на насыпь.

— Мужики, — сказал он,— А вы зря новый поставили.

— Это ещё почему? — нахмурился Петрович.

Путеец оглянулся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос:

— А потому что это не техника балует. Это Николаич.

— Какой Николаич?

— Стрелочник здешний. Который пропал. Он при жизни за этот разъезд головой отвечал. Боялся страшно, что поезда столкнутся. У него тут чуть авария не случилась в своё время, с тех пор он трясся над каждой стрелкой как над больным ребёнком. А теперь, видать, не поймёт, что его давно уже нет, и за всем следит. Думает, что без него всё развалится.

Коля нервно хохотнул:

— Слушайте, вы нам тут про призраков не рассказывайте. Мы люди ещё советской закалки, в бога не верим.

Путеец посмотрел на него с жалостью:

— Я тебе не про бога, парень. Я тебе про жизнь рассказываю. Или про смерть. Не разбираюсь я в этих тонкостях. Но стрелка эта, когда её механики чинят, она молчит. А когда люди уходят — начинает колобродить. Ты сам подумай: почему она переводится, только когда поезд близко? Она же проверяет, что работает. Будто убедиться хочет, что стрелка переведена правильно и поезд не разобьётся.

Петрович молчал, глядя на новый привод, покрытый поблёскивающим на солнце «кузбасслаком». В словах путейца была какая-то дикая, абсурдная логика. Странное поведение стрелки не укладывалось ни в одну техническую неисправность. Сбои случаются, но чтобы с такой периодичностью и именно в момент приближения состава?

— Ладно, — сказал он наконец. — Спасибо за информацию. Поехали, Коля.

Дома Петрович не спал всю ночь. Ворочался, смотрел в потолок и ругал себя последними словами за то, что позволяет всякой ерунде лезть в голову. Он тридцать лет на железной дороге, он реле паял ещё при Союзе, он через всё прошел — и вдруг какие-то байки про стрелочника-призрака.

Но мысль засела крепко. А что, если? Что, если там действительно кто-то есть? Не в том смысле, что привидение с простынёй и цепями, а что-то другое. Остаток. Память места. Эхо человека, который так боялся напортачить, что даже смерть не смогла его отсюда выгнать.

Наутро он взял отгул и поехал в Бурьяны один. Без Коли, без приборов, без всего. Просто сел на утреннюю электричку, доехал до короткой заросшей платформы и пошёл пешком вдоль путей.

День выдался пасмурный, низкие тучи ползли над деревьями, воздух пах дождём. Петрович дошёл до сторожки, постоял рядом, потом подошёл к стрелке.

Она молчала. Новый привод блестел от ночной росы, рельсы уходили вдаль, и только ветер шумел в проводах.

Петрович постоял, послушал тишину и вдруг понял, что не знает, что делать. Он привык говорить с людьми, с начальниками, с подчинёнными, с диспетчерами. Но как говорить с тем, кого нет?

Он присел на корточки, рядом с рельсом, и закурил.

— Слышь, Николаич, — сказал он негромко. — Ты, говорят, тут работал. Стрелочником.

Тишина. Только ветер.

— Я Сергей Петрович, инженер СЦБ. Мы тебе тут новую автоматику поставили. Хорошая, современная, отличные релюхи, не сломаются. Ты не думай, мы за всем следим. Дежурный видит на пульте каждую стрелку, каждый светофор. Если что не так — сразу сигнал идёт.

Он затянулся, выпустил дым.

— Ты не бойся. Мы теперь тут. Мы подменим. Ты своё отбоялся. Иди. Отдыхай.

Петрович говорил и сам чувствовал, как глупо это звучит. Взрослый мужик, седой уже, сидит у путей и разговаривает с покойником. Хорош специалист.

Он докурил, затушил окурок и пошёл обратно к платформе. На душе было странно — вроде бы и глупо, а вроде бы и полегчало.

Прошла неделя.

Стрелка №2 работала как часы. Дежурные звонили, благодарили, начальство хмурилось, но пожимало руки. Коля ходил гордый, считая, что это они с Петровичем такие молодцы — вовремя привод поменяли.

Петрович помалкивал.

В пятницу вечером он снова поехал в Бурьяны. Просто так, проведать. Электричка высадила его на платформе, и он пошёл по знакомой тропинке.

Стрелка стояла на месте. Реле в шкафу тихонько пощёлкивали. Петрович подошёл, положил руку на тёплый металл.

— Спасибо, Николаич, — сказал он тихо. — Выручил.

Откуда-то издалека, из-за леса, донёсся гудок локомотива. Обычный, рабочий гудок, предупреждающий о приближении к повороту или переезду.

Но Петровичу почему-то показалось, что в этом гудке, в его долгом, тягучем эхе, разнёсшемся над соснами, прозвучало что-то ещё. Что-то похожее на ответ.

Он постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл к платформе. Обратная электричка должна была подойти минут через двадцать.

Стрелка осталась позади. Она стояла смирно, исправно выполняя свою работу. И, кажется, впервые за много лет она делала это со спокойной душой.

Почему не опубликую?