Луковый человек

Чем дольше я смотрю на человека, тем меньше мне хочется слушать разговоры о добре в их наивном виде.

Человек любит говорить о милосердии, сострадании, справедливости, свете. Но при этом он живёт внутри мира, где его жизнь оплачена чужой плотью, чужой болью и чужой смертью. Он ест, наслаждается, извращается с мясом и овощами, превращает расчленённую биомассу в «кулинарию», в «искусство вкуса», в уют, в семейный вечер, и не видит в этом почти ничего странного. Он может фаршировать мясо мясом, поливать соусом труп, украшать его зеленью, а потом говорить о добром сердце и милостивом боге.

Именно здесь человек и начинает казаться особенно странным существом. Не животным. Животное убивает без претензии на мораль. Волк не делает из разрывания плоти этику, эстетику и священный ритуал. Человек делает. В этом его особое уродство. Он не просто пожирает. Он ещё и обрамляет это словами, смыслами, молитвами, культурой, правилами приличия. Он умеет превратить ужас в норму через форму.

Пожалуй, самое жуткое в человеке — не сама жестокость, а то, как хорошо она уживается у него с нежностью. Он может любить, плакать, жалеть, обнимать, заботиться — и тут же спокойно участвовать в огромной машине пожирания. Может любить кошку и есть курицу. Может рыдать над смертью близкого и не задумываться о тысячах других тел, на которых держится его комфорт. Может говорить о мире и одновременно принимать бойню как нечто естественное. Не потому, что он решил это противоречие. А потому, что он из него собран.

Человек вообще устроен как существо расщеплённое. Он не держит всю правду разом. Он живёт слоями. На одном слое — вкус, дом, стол, ужин, семья, уют. На другом — страх, кровь, убой, труп, нож, мясо. И чтобы не сломаться, он разводит это по разным комнатам сознания. Он переименовывает, отдаляет, нормализует. Не труп животного, а блюдо. Не расчленение, а готовка. Не участие в системе смерти, а просто обед. Это не мудрость. Это защитная неполнота.

Особенно смешно и мерзко становится там, где человек начинает отделять уже не только себя от животного, но и человека от человека. На войне это видно особенно ясно. Пока враг считается человеком, убийство ещё цепляется за внутренний нерв. Но стоит объявить его мусором, орком, скотом, заразой, недочеловеком — и всё становится проще. Можно рвать, жечь, расчленять, праздновать и кричать «ура». Можно стоять на фоне тысяч трупов таких же обезьян, как ты сам, и ощущать себя правым. Можно называть это доблестью, честью, историей, судьбой, долгом, праведной войной.

И тут особенно ясно видно, что человеческая мораль чаще всего не универсальна. Она племенная. Своих жалко. За своих мстят. Своих чтят. Чужих выносят за скобки. Но и это ещё не предел каши. Иногда человек даже своих не жалеет по-настоящему. Их легко отправляют на мясо во имя высокой цели, во имя родины, веры, истории, правоты. Их превращают в расходный материал, в единицы на карте, в часть великого мифа. А потом, когда приходит гроб, те же самые люди плачут, скорбят, говорят о жертве и святой памяти. Сначала легко отправляют умирать, потом искренне рыдают. Не потому, что это продумано и честно совмещено. А потому, что психика опять переключила режим.

В человеке вообще слишком много режимов, плохо сшитых между собой. В одном живёт племя. В другом — сострадание. В третьем — аппаратная логика. В четвёртом — личная боль. В пятом — миф. В шестом — голод и удовольствие. Поэтому человек и выглядит таким шизовым существом: он может одновременно верить в добро, поддерживать бойню, жалеть своих, презирать чужих, молиться о милости и спокойно есть плоть.

Иногда кажется, что именно интеллект сделал человека особенно уродливым. Не потому, что ум сам по себе плох. А потому, что он не уничтожил зверя, а усилил его. Интеллект стал не заменой хищнику, а его маской, его адвокатом, его художником. Он дал животному язык, культуру, кухню, религию, политику, идеологию, красивое оправдание бойни. Он научил не просто убивать, а переименовывать убийство. Не просто жрать, а эстетизировать пожирание. Не просто делить мир на своих и чужих, а строить вокруг этого целые моральные системы.

Поэтому мне всё труднее воспринимать разговоры о добре всерьёз. Не потому, что добра вообще нет. Оно есть. Но оно почти всегда локально, частично и куплено чужой ценой. Добро человека редко бывает чистым. Оно стоит на фоне огромной мясной подкладки, которую он предпочитает не замечать. Человек не ангел, который иногда падает. Он с самого начала странный зверь, который умеет плакать, молиться, любить, готовить и расчленять.

И, возможно, самое честное, что можно сказать о нём: человек — не доброе существо, испорченное обстоятельствами. Человек — это существо, которое строит маленькие островки нежности внутри гигантской машины пожирания.