Субботний отрывок и минутка поэзии

Два флешмоба в одном флаконе.

Стихи правда такие, под стать тёмному фэнтези.

Про кишки.

В наступающих сумерках пробиралась она между повозок отдыхающего каравана. Этим вечером Хлая с ней не было. Ну и пусть. Она прислушивалась к звукам вокруг себя, звукам самой жизни. В повозках и палатках под ясным звёздным небом ели, пили, играли, смеялись и зачинали детей.

Из раскрытых дверей гостиницы лился свет, доносилась музыка. От музыки у неё мурашки побежали по коже. Фран потянуло в нагретый воздух переполненного зала.

Так она и знала.

За мгновение до того, как увидеть, она уже знала, что это будет он.

Он что-то наигрывал, словно бы для своего удовольствия, словно бы не его потрёпанная шляпа, опрокинутая, лежала рядом. На длинных белых пальцах блестели дорогие кольца. Рубашка бродяги была свежей и тонкого полотна. Мягкие чистые волосы бросали тень на склонённое лицо.

Видимо, выступление уже закончилось. Фран пожалела, что пропустила его, выполняя мелкую работу по хозяйству. Она подошла совсем близко. Публика казалась довольной и благодушной, и никто уже не смотрел на музыканта, когда тот тихо, вполголоса, запел:

По полю, где войско легло,

Проходишь ты, как по цветам.

Чело твоё омрачено

Не видом зияющих ран,

Не вонью гниющих кишок,

Не бранью пирующих птиц —

Не латан заплечный мешок,

И очи опущены вниз.

По полю, где прошлой весной,

Когда распускались цветы,

Потеряно девой кольцо

С руки неземной красоты.

И лето, и осень прошли,

А после — зима и война.

Пропали под снегом цветы,

Прекрасная дева мертва.

Пусть не был хорошим бойцом —

Весеннее солнце блестит, —

Как только отыщешь кольцо,

Прекрасная дева простит.

А потом, тоже вполголоса, спросил, не поднимая головы:

— Нравится тебе, дочь рыбака?

Фран огляделась: никто не обратил внимания на странное обращение.

— Не называй меня так.

— А как бы ты хотела называться?

— Своим настоящим именем. Знать бы его.

— Думаешь, легче станет?

— Тебе что-то известно? Скажи!

Но мнимый слепой уже отвлёкся. Будто бы неосторожно взмахнув пятернёй, он попал в призывно цветущую плоть над корсажем служанки, что проплывала с подносом мимо. Затем, чтобы удостовериться в недоразумении, продолжил исследования обеими руками — а потом долго помогал собрать разбитую посуду и рассыпался в чистосердечнейших галантных извинениях, никем не заподозренный в мошенничестве.

— Зачем тебе это? — спросила Фран. — Повязка на глазах — ты такой же слепой, как и я.

— Это с повязкой. Без неё люди мне нравятся меньше.

— Кто ты?

— Шулер, обманщик — ты ведь так решила? И дочь рыбака — лишняя карта в моём рукаве.

— Значит, вторая такая уже есть в колоде? — неожиданно для себя самой спросила Фран. — Что же это за игра?

— Вот как — он перестал посмеиваться и внимательно её разглядывал — такое было ощущение, несмотря на повязку.

Она стойко вынесла этот взгляд.

— Ты догадлива, малышка, — произнёс он очень мягко и задумчиво, — но тебе многому придётся научиться.

— Я бы с радостью научилась твоему искусству, — сказала Фран, думая о могуществе слова и о власти, которую имеют над ней некоторые из песен.

Ответом ей был обидный, обидный смех.

— Ты опережаешь мои планы, — собеседник чопорно поджал губы, пытаясь удержать рвущееся наружу веселье, впрочем, без заметного успеха, — не откажусь научить тебя моему искусству, — он выделил слово «моему», — но несколько позже. Придётся подождать.

— Жаль. Я бы хотела понять твои песни.

— Ах, песни... Только я тут ни при чём. Просто подобрал их, сироток. Это твоё наследство, сестрица. Тебе с ним и разбираться.

У Фран похолодело сердце.

— Ты кем-то послан ко мне?

— Я сам по себе. И это моё горе. Тот, кто мог бы меня послать, молчит. И я всего лишь притворяюсь, будто выполняю его волю. Надеюсь, что хотя бы иногда я угадываю верно.

— И что тебе от меня нужно?

— Вряд ли тебе понравится мой ответ. Ты будешь одним из сосудов для древних, пробуждённых для битвы сил. В тебе останется мало человеческого. Ты совершишь много великих, безумных и жестоких дел. Ты разрушишь Империю.

— Ты смеёшься надо мной?

— Отнюдь.

— И ты не оставишь мне выбора?

— А разве кто-то мешает тебе выбирать?

— Я выбрала Край пустыни и монастырь. Буду Псом и буду сидеть на цепи. Никто не заставит меня превратиться в чудовище. Алма доила своих коз не для того, чтобы выкормить монстра.

Белые пальцы, пробежав по струнам, снова наиграли мотив «По полю, где войско легло...».

— «А после — зима и война»... Считай это предсказанием. В стихах Саад вообще много всяких предчувствий, и что-то тебя да касается. Империя давно не вела настоящих войн и забыла об опасности. Юное варварское государство на Востоке готовит ей горький сюрприз. Как думаешь, устоят твои глиняные монастыри на пути многотысячной конной армии?

— За Краем Пустыни нет ничего, кроме выжженных песков, костей и камней. Все так говорят. Впрочем, увидим. Но почему именно я?

— По долгу крови, по праву рождения. Видишь ли, твоя матушка заполучила тебе в отцы самого Ангела Тьмы. С кем не бывает.

— Ты безумец, — наконец догадалась Фран.

— Верно, — спокойно отозвался музыкант. — Но я тебе не вру, сестрица. И матушка твоя всегда мне нравилась. Даже когда я держал в руках её мёртвую голову. В тот день я подарил ей кольцо, дороже которого нет в Империи. Правда, уберегла она его не лучше своей героини. А жаль — вместо вороха пустых слов ты могла бы унаследовать редчайшую драгоценность. Никак не хуже этой.  Он по-свойски запустил ей руку за пазуху и вытащил за шнурок дымчатый стеклянный сосудец, в котором что-то плескалось. — Удивительно всё складывается. Кто же направляет твою судьбу, если забота бессмертных оборачивается пустыми хлопотами? Как ты похожа на неё. Очень похожа.

— Ты сказал, Саад?

Слепой певец вернул реликвию на место:

— Саад. Две жизни — одна душа. Неумирающий беспокойный дух. Тебе не утаить свою силу, дитя, сколько бы ты ни пыталась...