Сталин и юмор

Есть такой парадокс в истории, о котором редко говорят. Вождь, чьё имя произносили с оглядкой, чей портрет висел в каждом учреждении страны — этот человек умел смеяться. По-настоящему. До слёз.

Это не пропаганда и не попытка обелить. Это просто хроника нескольких эпизодов, которые сохранились в воспоминаниях. И каждый из них говорит о власти больше, чем иной учебник истории.

Начнём с Конотопа.

Ежегодно, накануне праздника годовщины революции, в Кремль летели тысячи писем и телеграмм. Поздравления, рапорты, заверения в преданности. Сталин, разумеется, лично их не читал — аппарат фильтровал поток. Но некоторые экземпляры всё же попадали на стол вождя.

Однажды принесли телеграмму. Текст был лаконичен до абсурда: «Москва. Кремль. Сталину Иосифу Виссарионовичу. Дорогой товарищ Сталин! Поздравляю вас с Днём Великой Октябрьской социалистической революции! Не волнуйтесь, в Конотопе всё спокойно».

Сталин прочитал. Улыбнулся. Вызвал секретаря Поскребышева.

Александр Николаевич Поскребышев — человек-тень, бессменный личный секретарь вождя с 1928 года. Через его руки проходило всё. Он знал об авторе телеграммы через два часа.

— Местный житель. Немного не в себе. Товарищи из Конотопа проследят, чтобы такого больше не повторялось.

Пауза.

— Да ты что, Поскребышев! Не надо ничего делать. Пусть присылает. Ведь должен же я знать, что в Конотопе всё спокойно.

И засмеялся.

Телеграммы из Конотопа приходили каждый год. По легенде, вождь ждал их с нетерпением. Читал — и смеялся до слёз. В стране, где за неосторожное слово можно было лишиться всего, один человек регулярно напоминал первому лицу государства, что есть где-то провинциальный город, и там — спокойно.

Это не просто анекдот. Это маленький портрет эпохи.

Был, впрочем, и другой Сталин — тот, чьи шутки оставляли холодок.

1943 год. Разгар войны. Совещание в Ставке. Когда докладчик закончил, Сталин встал и принялся неспешно ходить по кабинету — привычка, которую все знали. Потом остановился. Положил руку на плечо одному из генералов штаба.

— А вы ещё на свободе?

Тишина.

Генерал не нашёлся что ответить. Вернулся к себе. Приготовился к худшему.

Прошёл день. Неделя. Месяц. Ничего.

Через год — снова совещание. Снова та же рука на плече.

— А что, вас так и не арестовали?

Опять молчание. Опять ожидание. Опять — ничего.

Так продолжалось несколько лет. И лишь на банкете в честь Победы в мае 1945 года Сталин подошёл к этому же генералу с бокалом в руке и улыбнулся: «Мы, товарищи, даже в самые трудные моменты этой войны не теряли оптимизма и чувства юмора. Не так ли?»

Это была шутка. Многолетняя. Растянутая через всю войну.

Смешно это или жутко — каждый решает сам.

В 1943 году встал вопрос о новом гимне страны. «Интернационал», звучавший с революционных времён, решили заменить. Текст поручили написать Сергею Михалкову — молодому поэту, уже известному своим «Дядей Стёпой».

Михалков с детства заикался. Это был его постоянный спутник — и на сцене, и в кабинетах.

Когда текст был готов, собрали совещание. Сталин выслушал, указал на отдельные недостатки. Михалков начал объяснять — и, конечно, заикаясь.

Сталин посмотрел на него серьёзно:

— Товарищ Михалков, не заикайтесь.

Вылечить поэта он, разумеется, не вылечил. Но две недели после той встречи Михалков говорил совершенно чисто. Современники вспоминали это с изумлением. То ли испуг, то ли потрясение от встречи с вождём — но заикание отступило.

Сталин умел влиять на людей способами, которые не поддаются объяснению.

Теперь об истории, которую в приличном обществе пересказывают вполголоса.

Лев Мехлис — политработник, человек с репутацией жёсткого и неудобного. В годы войны он объездил несколько фронтов в качестве представителя Ставки, нажил немало врагов и, судя по всему, где-то крепко поссорился с Константином Рокоссовским.

Рокоссовский к тому времени был одним из самых уважаемых советских командующих — блестящий военачальник, человек с безупречной военной репутацией и, что немаловажно, с репутацией совершенно иного рода в личной жизни. Его роман с актрисой Валентиной Серовой был широко известен.

Именно это Мехлис и решил использовать.

— Товарищ Сталин, Рокоссовский позорит звание коммуниста. Говорят, когда бывает в Москве — проводит ночи с Серовой. А на фронте — с медсёстрами.

— И что будем делать?

— Ведь подчинённые смотрят. Какой пример он подаёт?

Пауза.

— Что будем делать? Завидовать будем.

Мехлис, по всей видимости, ожидал другого ответа.

Есть в этой истории что-то показательное. Рокоссовский был нужен на фронте. Победы важнее морали в личной жизни — по крайней мере, в логике военного времени. А может, Сталин просто понимал цену доносу лучше, чем сам доносчик.

Баграмян в 1944 году совершил жест, который казался ему триумфом. Войска 1-го Прибалтийского фронта вышли к Балтийскому морю. Историческое событие. Командующий приказал наполнить бутылку балтийской водой и срочно доставить в Москву — как символ победы.

Пока бутылка ехала, немцы нанесли контрудар. Войска Баграмяна отошли на исходные позиции.

Бутылку торжественно внёс Поскребышев.

— Товарищ Сталин! Баграмян прислал воду из Балтийского моря. Наши войска вышли к побережью!

Сталин уже знал о контрударе.

— Вот что. Верните эту бутылку Баграмяну. Пусть выльет воду туда, откуда зачерпнул.

Никакого крика. Никакого разноса. Просто одна фраза — и всё понятно.

Поэт Константин Симонов в годы войны написал цикл стихов, который стал одним из самых известных лирических сборников эпохи. Все стихи были обращены к одной женщине — актрисе Валентине Серовой, его жене. «Жди меня», «С тобой и без тебя» — строки, которые знала вся страна.