Почему мы никак не можем договориться о СССР

Эти споры воспроизводятся как заезженная пластинка. Одни со слезой вспоминают выданные квартиры, натуральную еду и стабильную работу. Другие с такой же страстью перечисляют запреты музыки, пустые полки в провинции и унизительные очереди.

И те, и другие правы. Но говорят они на разных языках. Язык социальных гарантий vs язык потребительской свободы.

Две реальности одной страны

Первые ценят бытие. Квартира — пусть и в хрущевке, но своя, без ипотеки до пенсии. Работа — пусть скучная, но зато тебя не уволят завтра. Еда — пусть скудный ассортимент, но без эмульгаторов и пальмы. Это тоска по предсказуемости.

Вторые ценят свободу. Для них СССР — это мир, где твои джинсы и пластинка важнее, чем твоя трудовая книжка. Мир, где мясо было только в столицах, а хорошую одежду невозможно было купить — только «достать». Мир, где государство решало, какая музыка тебе подходит.

Главный парадокс: цены, которые ломают логику

Самый яркий симптом больной системы — ценообразование. Машина и магнитофон могли стоить как квартира.

Попробуйте представить это сегодня: ваш диван равен по цене подержанному кроссоверу, а хорошие наушники тянут на студию в центре. В СССР это было нормой. Потому что квартира — социальное благо (её «давали»), а всё остальное — предмет роскоши и дефицита (его нужно было «доставать»).

В чем же суть спора?

Спор бесконечен, потому что стороны измеряют жизнь разными метрами.

Одним важнее крыша над головой и завтрашний день. Другим — возможность выбора, путешествий и хотя бы иллюзия свободы говорить то, что думаешь.

СССР был огромной страной, где московский профессор и провинциальный инженер жили в параллельных вселенных. Кто-то застал «оттепель» с её надеждами, кто-то — застой с очередями за колбасой.

Поэтому ностальгия по СССР — это всегда ностальгия по чему-то своему. По стабильности — для одних. По детству — для других. Или просто по миру, которого больше нет.

Или просто дикая ненависть к воспиталке из садика которая заставляла выплёвывать ещё вкусную жевачку в почти религиозном гневе на орудие империализма. Иронично что орудие срабатывало против них именно (и только) когда с ним так тупо пытались бороться. Понимаю и ненависть к запретам музыки литературы т.п. (я не застал, я в это время в садике жевачку жевал). Иными словами идею Иисуса хоронят прежде всего его неадекватные фанаты, а львы и римляне, смотря на это, лишь убеждаются что "вот эту погань надо уничтожать в первую очередь (не делая отличия между продуктом и потребителем)". 

А спорить можно бесконечно. И, кажется, именно в этом споре, а не в поисках истины, и заключается главный смысл для участников.