Выбрали тебя

Сознание возвращалось к Анне медленно. Сначала пришла боль — тупая, пульсирующая в висках, отдающая в горле саднящим жжением. Потом холод — пробирающий до костей, заставляющий тело содрогаться мелкой дрожью. Она попыталась открыть глаза, но ничего не изменилось — мрак оставался абсолютным. Это была не деревенская ночная темнота, к которой привыкают глаза, а полное, всепоглощающее отсутствие света.

Попытка сглотнуть вызвала новый приступ боли — горло распухло, каждый глоток давался с трудом. Воспоминания возвращались фрагментами: чай у Даши, печенье с сахарной пудрой, внезапная тяжесть в груди, невозможность вдохнуть — и провал.

Она попыталась сесть и обнаружила, что руки крепко стянуты. Верёвка врезалась в запястья при каждом движении. Дёрнула ногами — связаны тоже. Тело, ослабленное аллергическим приступом, отказывалось подчиняться, но паника и отчаяние придавали сил.

— Эй! — попытка крикнуть вышла жалкой, голос был сиплый, едва слышный. — Кто-нибудь! Помогите!

Каменные стены поглотили звук, не вернув даже эха. Она попробовала снова, громче, напрягая воспалённое горло.

— Помогите! Я здесь! Пожалуйста!

Ничего — Анна слышала только собственное дыхание, частое и поверхностное. Она перевернулась на бок, ощутив под собой старый матрас — влажный, пахнущий землёй и плесенью. Воздух затхлый, с запахом сырости и гнили, а сверху тянуло холодом.

Где она? Что произошло? Сколько прошло времени? Последнее, что она помнила, — лицо Даши, склонившееся над ней, застывшее и оценивающее, без тени испуга.

— Даша! — закричала Анна, вкладывая в крик остатки сил. — Даша, где ты? Помоги мне!

Чернота поглотила голос. Она потянула руки, пытаясь нащупать узел, но верёвка была завязана умело — достаточно свободно, чтобы не пережать кровообращение, и слишком туго, чтобы выскользнуть.

Она не могла определить размеры своей тюрьмы — чувствовала только матрас под собой и холодную землю, когда вытягивала руки в сторону. Скорее всего, подвал — отсюда запах земли и пробирающий холод. Значит, над ней люк или дверь, значит, есть выход.

— Кто-нибудь! Я здесь, внизу!

Она кричала, пока горло не заболело так, что не могла больше издать ни звука, и плакала, не замечая слёз. В какой-то момент просто лежала, обессиленная, глядя в черноту.

Мысли метались. Может, ей стало плохо, она потеряла сознание, и Даша просто положила её отдохнуть? Но это не объясняло верёвок и того холодного, отстранённого взгляда, который она успела заметить, прежде чем потеряла сознание.

А потом она вспомнила: печенье с ореховым маслом! Она рассказывала Даше об аллергии на орехи несколько недель назад, когда они обсуждали школьные обеды для детей с особыми потребностями. Хозяйка знала и всё равно подала это печенье.

Осознание было хуже беспросветности, хуже холода, хуже верёвок. Эта женщина — единственный человек, которому она доверяла здесь, — использовала её одиночество и потребность в дружбе, и каждый разговор, каждый вечер с книгами и чаем был подготовкой, а она не заметила ни одного признака.

Анна свернулась клубком, насколько позволяли путы, и зарыдала — беспомощно, отчаянно.

Она не знала, сколько прошло времени, но силы ушли, горло саднило, и глаза опухли. А потом раздался звук — скрип половиц над головой, скрежет засова, стук откинутой крышки люка — и свет, слабый, желтоватый, но невыносимо яркий после кромешной темноты. Анна зажмурилась, отворачивая лицо.

— Даша! — хрипло позвала она, не открывая глаз. — Даша, помоги мне! Что происходит?

Послышался щелчок выключателя, и лампочка у потолка залила подвал блёклым светом. Затем раздались шаги по деревянной лестнице — медленные, размеренные, семь ступеней. Анна медленно разлепила веки, моргая от боли.

Перед ней стояла Даша — в домашнем платье и фартуке, волосы собраны в пучок, на лице — невозмутимое любопытство, а в руках — поднос.

— Даша! — Анна приподнялась на локтях, насколько позволяли связанные руки. — Слава богу! Я не понимаю, что происходит! Помоги мне, я связана!

Даша опустилась на нижнюю ступеньку, поставив поднос рядом — стакан воды и кусок хлеба. Она глядела на пленницу с тем же выражением, с каким следила за её агонией на кухне.

— Очнулась, — произнесла хозяйка дома ровно, почти ласково. — Я думала, проспишь дольше. Ореховое масло обычно действует часа три-четыре, а прошло всего два.

Анна замерла, не веря своим ушам.

— Ореховое масло?.. Ты знала? Ты специально?

— Конечно, знала, — Даша чуть наклонила голову. — Ты сама рассказала мне о своей аллергии, когда мы обсуждали детское меню для школьной столовой. «У меня сильная аллергия на орехи, — передразнила она голос Анны, — начинается удушье, отёк Квинке, нужно срочно вызывать скорую». Я запомнила. Я всё запоминаю.

— Но почему?! — Анна не могла поверить в то, что слышит. — Мы же друзья...

Хозяйка рассмеялась — коротко, без веселья.

— Друзья? Нет, Анечка. Мы не друзья и никогда ими не были. Ты была целью с самого первого дня, как появилась в нашей деревне.

В её взгляде не было ни тени сомнения или раскаяния — только холодный расчёт.

— Я не понимаю… — выдавила Анна. — За что?

— Не «за что», а «для чего», — поправила Даша. — Разница существенная. Ты здесь не в наказание. Просто ты подходишь нам по ряду параметров: одинокая, без близких связей в деревне, городская, образованная, — она усмехнулась. — «Настоящая жизнь без прикрас», помнишь? Ты так говорила о деревне, хотела подлинности после Тургенева. Что ж, вот она, подлинность — грязный матрас и ведро в углу.

— Но наша дружба, наши разговоры... — Анна всё ещё не могла смириться с тем, что всё это было лишь подготовкой.

— Забавно, как легко было войти в доверие к одинокой городской дурочке, истосковавшейся по общению, — Даша говорила тихо, без злости, и от этого становилось только страшнее. — Достаточно было проявить немного интереса к твоим книгам, послушать болтовню о стихах, и ты уже рассказала о своей аллергии, о бессоннице, о таблетках, о родственниках, которым звонишь раз в неделю. Такая доверчивая. Такая предсказуемая.

— Зачем? — всё, что Анна смогла выдавить. — Зачем я вам нужна?

Хозяйка выпрямилась, и в голосе впервые прорезались эмоции — не злость, а что-то похожее на торжество.

— Знаешь, годами я была для деревни никем. Сирота, которую приютили из жалости. Потом сиделка при больном муже. Потом шлюха, о которой шепчутся у колодца. Никто не видел во мне человека. Никто не считался с моими желаниями, — она подалась вперёд. — А теперь у меня есть власть, настоящая, которую нельзя отнять. Твоя жизнь, твоё тело — в моих руках. И никто не будет тебя искать, Анечка.

Анна задрожала. Она действительно была одна. Родственники не сразу забеспокоятся — они договорились созваниваться по воскресеньям, а до воскресенья ещё четыре дня.

— Что вы собираетесь делать со мной? — спросила она, не уверенная, что хочет знать ответ.

— Всё зависит от тебя, — хозяйка подняла поднос с пола. — Если будешь послушной — получишь еду, воду, иногда свет. Если нет... — она пожала плечами. — В любом случае, ты нам нужна живой. Пока.

— Нам? Ты и Геннадий?

— Я сама выбрала тебя для него, — произнесла Даша, и её голос приобрёл ту тихую интенсивность, которая пугала больше крика. — Каждый вечер, когда возвращалась домой, рассказывала ему о тебе. Как ты двигаешься, как говоришь, как краснеешь. Он лежал и слушал, и я видела, как менялось его лицо, когда описывала ему в деталях, как он возьмёт тебя.

— Но он парализован, — недоумение Анны на секунду пересилило испуг. — Как он может...

— Не весь, — Даша сделала паузу. — Некоторые части его тела вполне функционируют. И ты скоро в этом убедишься.

— Нет! — выдохнула Анна. — Пожалуйста, только не это!

— Ты будешь делать то, что мы скажем, — продолжила её бывшая «подруга» тем же невозмутимым тоном. — Геннадий хочет, чтобы ты удовлетворяла его. Я буду помогать — он не может двигаться самостоятельно.

Читать: https://author.today/work/565790