Бесконечный Ноябрь Души

и                                    

                                           Бесконечный Ноябрь Души     

Старый Новый год.
Следы потопа были ликвидированы. Паркет высох. Потолок подсох. Тазик вернулся на своё место под ванной и больше не претендовал на повышение.
Все жители сгрудились на кухне.
В центре стояла Фира Адольфовна. В руках у неё была книжка. На обложке — коммуналка. Обои в цветочек. Чайник на плите. Часы на стене. Потоп на полу. Комета в небе. И таракан. Огромный. На переднем плане. С усами, поднятыми вверх.
Внизу обложки — имя автора. "Пархом Гыпопо".
— Это что? — спросил Гоча.
— Это мы, — сказала Фира Адольфовна. — Книжка. Про нас.
Фира Адольфовна откашлялась и открыла первую страницу.

— "Трусы на Синеньком были чужие. С Человеком-пауком. Человек-паук смотрел прямо перед собой, подняв руки вверх. Он явно сдавался в плен картонной втулке. Втулка торчала из стены абсолютно голая, как памятник чьей-то беспечности, которой не хватило на один рулон. Бумаги не было. Выхода тоже."
Все повернулись к Синенькому.
Синенький покраснел.
— Антон, — сказала Василиса тихо. — А почему ты Синенький? И где твои трусы с Человеком-пауком?
Самец хихикнул.
— Мы-то знаем, почему он Синенький, — сказал Самец. — Я давно подозревал. Втихаря. За закрытыми дверями. Как анонимный алкоголик. Нет чтоб с коллективом.

Фира Адольфовна перевернула страницу.
— "Кефир действительно стыл. Он стыл в стакане на клеёнчатом столе, рядом с мельхиоровой вилкой, которой бабушка его шамкала. Именно шамкала. Физически бабушка напоминала забытое в духовке яблоко — крошечная, сморщенная, утонувшая в байковом халате. Собственно, именно эти габариты когда-то и определили её судьбу. В тесную темень суфлёрской будки Большого Драматического Театра. Куда нормальный человек помещался с трудом, а бабушка проваливалась со свистом: туалетный ёршик в тоннели метрополитена."
Все повернулись к бабушке.
Бабушка-суфлёр стояла в дверях. Крошечная. Сухонькая. Похожая на изюминку, которую забыли в кармане пальто и нашли через три зимы. Она упёрла руки в бока. Руки были большие, натруженные. Руки, которые когда-то прокладывали трамвайные пути в булыжной мостовой Петрограда.
— Ела, — сказала бабушка. — Ем. И буду есть. Кефир. Своей любимой вилкой.
Все залились смехом.

Фира Адольфовна перевернула страницу.
— "Вторая дверь. «Эти двое». «Самец и Самка». Фира Адольфовна произносила это без имён, без уточнений. Поджимала губы так, что из них можно было выдавить уксус. Дальнейших объяснений не требовалось. Из-под двери лезло пивом, капустой и кислятиной тел, давно махнувших на себя рукой. Телевизор бубнил, как пономарь на сороковой день. Женский голос, навьюченный обидой, тянул ноту: «А я тебе говорила...» Мужской молчал. Мужской давно лежал между диваном и небытием, булькая в банку."
Фира Адольфовна остановилась.
Самец и Самка смотрели на неё.
— Это, — сказала Самка. — Это ты нас так называешь? «Самец и Самка»?
— За глаза, — добавил Самец.
В их глазах читался вопрос. Один на двоих. Ты правда так про нас думаешь?
Фира Адольфовна поправила очки.
— А как вас зовут? — спросила она невинно.
Самец открыл рот. Самка открыла рот.
Оба закрыли.
— Степан, — вспомнил Самец.
— Зина, — вспомнила Самка.
Они переглянулись. Они сами в это не очень поверили.

Фира Адольфовна перевернула страницу.
— "Нос начинался где-то между глаз и заканчивался значительно позже, чем следовало. Нос был выдающимся. Он торчал из-под вязаного колпака в красно-зелёную полоску. На макушке колпака болтался помпон на короткой нитке. Под носом обнаружилась турецкая кожаная куртка. Потёртая, линялая, увешанная застёжками, как новогодняя ёлка — только без радости. Под курткой сидел маленький человек. Он покачивался на дерматиновом стуле — мерно, ритмично, как попугай на жёрдочке, забывший, зачем сел. — Какаду, — сказал Синенький."
Гоча потрогал нос.
— Слушай, Антон, — сказал он обиженно. — Какой я тебе какаду? Э?
Синенький развёл руками.
— Тамарочка, — Гоча повернулся к жене. — У меня правда такой большой нос?
Тамарочка улыбнулась. Тамарочка погладила живот. Тамарочка промолчала.
— Ну и что, — сказал Гоча. — У деда Вахтанга тоже был большой нос. Очень большой. Я в него пошёл. Дед Вахтанг был уважаемый человек. С хребтом.
Гоча расправил плечи. Нос расправился тоже.

Фира Адольфовна перевернула страницу. Помолчала. Прочитала тише:
— "Иннокентий Палыч. Кандидат чего-то там. Химии? Физики? Викуся не запомнила — он объяснял долго, с формулами, и она кивала в правильных местах. У Иннокентия были очки в тонкой оправе, длинный нос, и ладони, которые потели каждый раз, когда он подавал ей чаевые. Чаевые он подавал щедро. Ладони потели щедро тоже. Викуся не любила Иннокентия. Это было бы слишком просто — любить. Любить — это когда внутри что-то ёкает. У Викуси внутри ничего не ёкало уже давно. Там, где должно было ёкать, образовалась мозоль — плотная, рабочая, надёжная. Такая мозоль появляется у официанток после третьего года смены по двенадцать часов. И у женщин — после третьего мужика, который обещал и не сделал."
Все замолчали.
Никто не прокомментировал. Все понимали — жизнь это сложная штука.
Викуся всхлипнула. Викуся закрыла лицо руками. Викуся убежала в свою комнату.
Зеркало в облупленной позолоченной раме ждало её там. Зеркало всегда ждало.

Фира Адольфовна перевернула страницу.
— "По небу прошло что-то. Быстрое. Голубое. Девушка сняла очки — большие, круглые, в которых её лицо казалось меньше, чем было, — протёрла стекло краем свитера. Надела обратно. Мир вернулся в резкость. — Фира Адольфовна говорила, что на падающие звёзды нужно загадывать быстро, — сказала она скрипке. Скрипка промолчала. Девушка загадала."
Все посмотрели на Фиру Адольфовну. Намотали на ус. Когда Фира Адольфовна что-то говорит — возможно, это что-то важное.
Потом все посмотрели на Василису.
— Так что ты загадала? — спросил Антон. — Тогда. Когда комета пролетала.
Василиса посмотрела на него. Василиса улыбнулась.
Она встала на цыпочки и поцеловала его в щёку.

— Фира! — выкрикнула Самка. — А что ты всё про нас и про нас? А где про тебя?
Самка выхватила книжку из рук Фиры Адольфовны. Самка полистала. Самка нашла.
— "Фира Адольфовна смотрела на небо и думала. О членистоногом. Или об ушедших годах. Не о конкретном таракане, а в целом, хотя конкретный, целый имелся, и она знала о нём больше, чем следовало знать приличной женщине о насекомом. Она думала о нём вообще, как о факте, который остался в прошлой жизни. Где-то там, в сыром, холодном городе на Неве, в коммуналке, которую она покинула пять лет назад, за плинтусом, за трубой, в щели между стеной и паркетом — там жил тот, которого она сорок лет называла «этот мерзавец» и которому сорок лет оставляла крошку у ножки кушетки. Одну. Ровно одну. Каждый вечер. Ритуал, о котором она не рассказала бы даже под присягой."
Все уставились на Фиру Адольфовну.
Фира Адольфовна поджала губы. Из губ можно было выдавить уксус.
— Клевета, — сказала она. — Какой таракан? Какая крошка? Это художественный вымысел. Я порядочная женщина. Я вернулась из Израиля ради вас, неблагодарных.
Все начали оглядываться. Где таракан? В книжке написано — есть таракан. Под плинтусом? За супницей? На колесе под потолком?
— Кстати, — сказал кто-то. — А где этот таракан? Вы когда-нибудь видели этого таракана?
Синенький промолчал. Только мизинцем левой руки пошевелил в своём ухе.
Фира Адольфовна развернулась и пошла к себе в комнату.
Вдоль плинтуса за ней побежал таракан. Невидимый для всех.

Папиросный сидел в своей комнате на подоконнике. Папиросный смотрел в небо. Папиросный думал.
Когда пролетит синяя комета в следующий раз?
Он помнил, что сказала Фира Адольфовна. На падающие звёзды желание надо загадывать быстро.
Папиросный не знал, что он будет загадывать. Но он знал, что будет готов.