27 марта — Всемирный день театра!

...А потом Джек вспомнил, что некогда Роберт создавал эскизы декораций для оперного театра и придумал грандиозную рекламную акцию — боец Арены в опере на том самом спектакле, для которого разрабатывал декорации. 

Напрасно Роберт уверял, будто терпеть не может оперу, тем более — большую, напрасно повторял, что случайно может и уснуть, Джек вдохновенно вещал о прекрасном впечатлении, которое его появление в театре произведет на зрителей, Элис решила, что пойдет на спектакль вместе с ним, а Макфарлен совершенно неожиданно поддержал начинание.

— Мальчик мой, — с улыбкой говорил он, — ты клевещешь на себя. Я уверен, ты прекрасно способен бодрствовать даже на самом скучном представлении, а вот этот спектакль как раз не скучен. Тебе понравится, поверь. А во-вторых, слухов о вас с Элис ходит уже столько, что прятаться дальше бессмысленно. Да и что дурного можно разглядеть в совместном посещении театра?

— С гладиатором-то? — напомнил Роберт.

— Так нам и надо показать свободным гражданам, что на Арену ты попал вовсе не потому, что у тебя не в порядке с головой или психикой, — живо возразил сенатор. — Пусть увидят нормального человека, такого же, как и они все. Поймут, что ты вполне адаптирован в обществе.

— А разве это не видно по моей работе с заказчиками?

Макфарлен усмехнулся.

— Успешная профессиональная деятельность еще не показатель нормальной психики, — наставительно заметил он. — Это я тебе как врач говорю. Пусть посмотрят на тебя в другой обстановке. И, кстати, я тоже намерен сходить в театр… Что-то я заработался.

Джек твердил что-то о статистике сообществ поклонников Роберта в сети, Макфарлен рассуждал о необходимости самого разного вида отдыха, а Элис просто смотрела на Роберта своими огромными глазищами, и сопротивляться ее взгляду было невозможно. 

Роберт сдался. 

<...>

К удивлению Роберта, спектакль ему понравился. Либретто, казавшееся совершенно нелепым при прочтении, при перенесении на сцену утратило абсурдность и стало настоящим гимном труду и созиданию. Все то, что прежде казалось Роберту излишне пафосным и помпезным — грандиозные хоры и кипение страстей — утратило чрезмерность, стало вдруг естественным и понятным. Боец представил страх и смятение горожан, оказавшихся в новом для них диком мире, ощутил всю тяжесть возложенных на них задач и восхитился той стойкостью, с которой они принялись за созидание. Хорошие люди, благородные намерения, но, как же, как, — сокрушался он, — они могли заблудиться на совершенно прямой дороге?!

Летящая мелодия скрипки поднялась к нарисованным небесам, и Роберт неожиданно вспомнил Мойру. Почему-то казалась, будто сольная партия должна принадлежать ей. А еще он подумал, что если бы раньше слышал эту музыку, то сделал бы декорации лучше. Именно это в антракте Роберт и сообщил директору театра, явившемуся спросить, как ему понравилась постановка.