Скупой мужской слезы довольно

Я работал на одном заводе. Его стены помнили начало девятнадцатого века, тогда здесь только начинали класть кирпич, в котором теперь проступает вековая известковая крошка. Мы часто находили в старых фундаментах щилдики, выдавленные в глине: 1876 год. Цифры, как клеймо времени, которое не смыть даже едким раствором.

Мой друг, он же директор этого места, задумал построить дом. Не из безликого силиката, а из кирпича, сделанного ещё в царское время. Мы, его товарищи, собрались и за месяц, наверное отбили от въевшегося раствора двадцать тысяч штук. Погода в марте у нас в основном была пасмурная, руки гудели, но это была наша мужская помощь. Когда мы закончили этот этап, я сказал: "С меня хватит". Остальные друзья тоже разошлись - у каждого своя жизнь, и работа, которую за нас никто не сделает. Теперь он нанял людей за оплату. Ему нужно еще тридцать тысяч.

Но я пишу не об этом.

Я хочу сказать о том, что этот завод был живым существом. Он прошел сквозь ад. Он выстоял, когда гремела Первая мировая, когда рушились троны после Февраля и Октября, когда по улицам ходили интервенты и шла гражданская братоубийственная война. Он работал под бомбежками Второй мировой. Позже, уже в новейшее время, его пытались разорвать интервенцией со стороны Ингушетии, но он выстоял. Прошёл сквозь лихие девяностые с их анархией и беспределом. Пережил деиндустриализацию нулевых, когда вокруг все сыпалось. Но оказалось, что есть пуля, которую вековые стены не держат. Удары полупериферийного капитализма, наносимые компрадорской элитой России, этот завод не выдержал... он рухнул. Не от вражеской армии, не от снаряда, а от бездушия и алчности. А вместе с ним рухнула вековая история.

Сейчас там из бывших  сотрудников трудится несколько человек, один из них сварщик, ему семьдесят пять лет. Он распиливает металлоконструкции, чтобы руководмтвл сдало их на лом. Вчера он стоял рядом со мной, опершись на проржавевшую балку, и сказал глухо: "Мой прадед здесь стажировался". Потом помолчал и добавил: "Потом дед... потом отец, потом я". И он невольно пустил скупую мужскую слезу. Слезу, которую не выдавили бы из него никакие невзгоды, но тут сдали нервы.

Представьте только этот пласт людей. Сколько их прошло через проходную? Тысячи? Десятки тысяч? Чьи-то отцы, чьи-то деды. Чья-то жизнь.

И знаете, что самое парадоксальное в этой грустной эпопее? Когда мы разбирали завалы рухнувшей кровли и стен, под грудами битого кирпича и ржавого железа мы обнаружили старую картину Иисуса Христа. Картина была старая, и она… совершенно не пострадала. Ни сколов, ни царапин. Словно кто-то невидимой рукой отвел от лика весь этот хаос.

После таких моментов поневоле задумываешься о мистике. Или о том, что мы натворили.