Почему левые не меняются? Или причины краха левых проектов заложены в них самих?

Некоторое время назад участвовал в диспуте под статьёй «Назад в СССР!» Ande в которой автор поделился своим советским опытом и того, что может понадобиться знать, уметь или про что придётся забыть в СССР.

Началось всё с вот этого:

К сожалению в тот момент у меня не получилось своевременно отредактировать комментарий, чтобы указать на какой момент я указываю, но в дальнейшем обсуждение в комментариях, о котором идёт речь, шло в контексте численности населения РИ до 1917 года.

 На первый взгляд может показаться, что человек пытается в объективность, но так ли это на самом деле?

Прекрасно известно отношение Ленина и его позиция касательно участия страны в ПМВ:

Пораженцы — это лица или политические группы, выступающие за поражение правительства собственной страны в войне. Пораженчество (или дефетизм) обычно рассматривается как предательство или психологическая война на стороне противника, что в военных условиях каралось трибуналами. 

Ключевые аспекты:

• Исторический контекст: Понятие активно использовалось во время Первой мировой войны, где, например, большевики во главе с Лениным выступали за поражение Российской империи для облегчения революции.
• Идеология: Пораженцы считают, что победа над неприятелем невозможна или не нужна, стремясь к радикальным политическим переменам через неудачу в войн.

Уже одного этого достаточно, чтобы плюнуть в лицо предъявить всем сторонникам левой идеологии и большевиков в частности.

И если с болезнями вину большевиков действительно усмотреть сложно, то вот с подрывом боеспособности и ухудшение обстановки совсем не так всё однозначно — леваки активно работали против РИ и не только как террористы и преступники, но и в качестве провокаторов и агитаторов работающих на врага, подрывая моральный дух войск и боеготовность армии и страны при организации стачек и забастовок на предприятиях связанных с выполнением оборонного заказа.

Второй момент на который нужно обратить внимание это использование «ПМСМ» — по моему скромному мнению и «центральная власть».

Что означает такая риторика? Такой риторикой оппонент сразу выводит себя за рамки непредвзятости и прямо заявляет о своей позиции: большевики совершившие переворот в октябре 1917 года это центральная власть, а все прочие бунтовщики, что зеркальное отражение того, что случилось в реальности.

Третий момент который заслуживает внимания это «пригласил в страну иностранные войска». Надо сказать что ещё год-полгода назад я бы упустил этот мало известный нюанс, но в итоге вышло удачно:

1.

2.

Реакция «товарищей» была мгновенной и резкой: мой комментарий поздно ночью получил сразу несколько ответов.

Цуканов Андрей24 марта в 04:47

Я вам таких «доказательств» вагон могу нафотошопить, а проверили бы первоисточник — не выглядели бы наивным лохом! Живите дальше с этим.
https://rev-lib.com/?libfiles=15180
P. S. А вот теперь бугагашечки!

Итак, фиксируем:

1. Отрицание аргумента

2. Обвинение в подделке

3. Апелляция к авторитету/первоисточнику с предоставлением ссылки.

Первые два пункта стандартны и не требуют пояснений, но вот третий более интересен, так как выглядит, как некое опровержение, чем в действительности не является.

С пунктом № 3 я сталкивался не раз и не два и в 95% случаев из 100%(в реальности все 100%, но не суть) такая ссылка ничего не опровергала и не доказывала, а зачастую вообще оказывалась аргументом в мою пользу, а не в пользу оппонента. Но в чём суть такого метода, почему его повторяют и насколько он рабочий? Суть его в том, что это классическая отсылка к авторитету и осуществляющий её планирует получить преимущество в споре не за счёт своих знаний, а за счёт того, что кто-то выпустил некий труд по этому периоду и переводит ситуативный спор с сетевым оппонентом в котором сложно ожидать полноты обзора ситуации по контрасту с неким трудом, который делали не день и не два.

Предъявляя эту ссылку оппонент как бы говорит, что он то не вы, он то лучше, он ведь эту книгу читал и судит с вершины знания и не обманут пропагандой, верно? Психологическая уловка тут в том, что для применения подобного способа дискуссии читать книгу собственно не требуется, ну и как обычно их никто и не читает, а или сразу соглашаются, признавая своё поражение или с ходу отрицают не пытаясь разобраться, движимые собственной агендой.

Почему же они не читают то, что линкуют? Откуда берётся эта манера?

Для начала изучим аргументы которые я применил:

Этот скриншот взят с книги, которая является вторичным источником:

написанным в жестких идеологических рамках конца 1930‑х, когда Троцкий был объявлен врагом, и любая критика адресовалась прежде всего ему, а не системе в целом. Формулировка «дорогу интервентам открыл Троцкий» — это именно политический ярлык, а не исторический анализ.

Но на момент событий Троцкий ещё считался своим и его или приписываемые ему одному действия касаются всех левых деятелей. Этого момента оппонент решил не касаться атаковав то, что показалось ему более безопасным или очевидно фотошопленным, тем более что название работы хорошо видно и её можно при желании найти.

В первом своём ответном комментарии я фиксировал фазу отрицания, на что оппонент конкретно (с переходом на личности) указал, что ссылка является аргументом.

В этом фрагменте диалога я предлагаю оппоненту не просто скинуть ссылку, а привести конкретный пример из книги на которую он ссылается для опровержения указанных в моих скринах фрагментах. Однако обратите внимание к чему именно апеллирует данный представитель левого движения: кусочки, без указания источника в противовес его «полновесной» ссылки: аргумент в стиле мой талмуд толще, дубина тяжелее = я прав. Его не интересует суть высказываний, только объём аргументации, ведь чем он больше, тем меньше шансов, что это кто-то прочтёт, тем сложнее опровергнуть любое утверждение, а значит аргумент/авторитет более весомый.

Я осуществляю первый ответный ход: так как я уже обнажил методику оппонента, то настало время доказать ему, как он не прав в своих надеждах, что никто собственно не прочитает то, что он прислал. Я открываю его ссылку и на странице 44-45 обнаруживаю именно то, что требуется: наличие последней фразы на моём скриншоте.

Ответная реплика просто феноменальна (и стала первой причиной по которой я решил оформить это статьёй):

В чём соль этого высказывания? Оппонент аргументирует, не к сути приведённых фрагментов, а к тому что в книге это выглядит иначе, так как там нет тех же эпизодов что и на скриншоте № 2 = значит это фотошоп = значит это враньё.

То есть для человека важна не суть текста, не его смысловое наполнение, а его физические координаты относительно других элементов текста и на основании не соответствия он считает/объявляет это нелегитимным, как будто расположение фраз является важным и имеет какое-то особое сакральное значение именно своим расположением.

• • Видно, что текст, который Цуканов пытался выдать за «фотошоп», является прямым воспроизведением страниц того самого издания, на которое Цуканов ссылался.
  • Цуканов, вместо того чтобы признать ошибку, продолжает обвинять в подделке и требовать извинений, но при этом сам не может указать конкретных расхождений, кроме выдуманного им самим разночтения в одной фразе.

Цуканов сам себе устроил ловушку:

• Он обвинил оппонента в использовании фальшивки, но не проверил свою же ссылку.
• Когда я показал, что именно из этой ссылки взяты его скриншоты, Цуканов не нашёл ничего лучше, чем продолжить настаивать на «фотошопе», фактически отрицая содержание книги, на которую он же сам и апеллировал.

Таким образом, весь пафос Цуканова о «наивных лохах» и «фотошопе» обернулся против него. Его собственная ссылка стала доказательством моей правоты.

Итоговая оценка исходных комментариев Цуканова

Оппонент всё же был вынужден согласиться с существованием данной строчки, но тут же усомнился и продолжил требовать.

В итоге я приложил скрин с полным подчёркиванием всех высказываний приведённых на обсуждаемом скриншоте (смотреть под спойлером).

Далее оппонент впал в полное отрицание:

Однако вернёмся к тому почему подобные дискуссии повторяются вновь и вновь, но оппоненты ничуть не умнеют и никак вообще не меняются, несмотря на значительную разницу во времени, между каждым таким эпизодом?

1. Эффект Даннинга — Крюгера в идеологической упаковке.

Человек, который усвоил несколько базовых тезисов (например, «большевики — преступники» или «интервенция — вина белых»), часто переоценивает глубину своего понимания. Идеология даёт готовую схему объяснения мира, которая создаёт иллюзию, что сложные исторические процессы уже «разобраны по полочкам». Когда такой человек сталкивается с необходимостью подтвердить свои тезисы первичными источниками, выясняется, что готового набора цитат и ссылок у него нет — только уверенность в своей правоте.

2. Институциональное наследие.

В странах постсоветского пространства школьное и вузовское историческое образование долгое время было построено на запоминании готовых оценок, а не на работе с источниками. В результате многие люди, даже имеющие дипломы, не владеют элементарными навыками:

• проверки цитаты по первоисточнику;
• определения выходных данных книги;
• различения первичного и вторичного источника;
• понимания идеологического контекста, в котором создавался текст.

Эти навыки не зависят от идеологии — их отсутствие встречается у выпускников любых специальностей. Но именно в исторических спорах этот дефицит становится очевидным, когда человек не может сделать следующий шаг от «я знаю, что это правда» к «вот документ, подтверждающий это».

3. Риторика «знания» vs. риторика «понимания».

В интернет-полемике часто побеждает тот, кто выглядит более уверенным, а не тот, кто более точен. Сторонник любой идеологии может освоить внешние атрибуты эрудиции: сыпать фамилиями, названиями книг, ссылаться на «архивы». Но когда оппонент начинает требовать конкретики — страницы, цитаты, контекста, — выясняется, что за атрибутами нет содержания.

Цуканов в этой дискуссии — классический пример: он освоил жест «я дал ссылку, значит я прав», но не проверил, что лежит по этой ссылке. Это не левая или правая проблема. Это проблема имитации экспертизы, которая в равной степени распространена во всех политических лагерях.

4. Психологическая защита.

Когда человек строит свою идентичность вокруг идеологического лагеря («я — патриот», «я — левый», «я — антисоветчик»), критика его аргументов воспринимается как критика его самого. Это запускает защитные механизмы:

• обвинение оппонента в нечестности («фотошоп»);
• переход на личности («ты просто не читал»);
• уход в общие места («вы все одинаковые»).

Цуканов продемонстрировал все три. Это не делает его «типичным левым» — это делает его человеком, который не умеет отделять свою идентичность от обсуждаемого вопроса.

5. Особенность левой риторики в постсоветском пространстве.

Если говорить именно о сегменте, который называется «левым проектом», у него (у носителей левой идеологии) есть одна специфическая черта: он часто апеллирует к советским источникам как к аутентичным, не делая поправку на их идеологическую ангажированность. Это создаёт ложное ощущение, что достаточно открыть советскую книгу 1930-х годов — и «правда восторжествует». Цуканов именно так и поступил: он сослался на издание, в котором содержались неудобные для него факты, но он об этом не знал, потому что не читал.

В этом смысле слабость не в том, что человек «левый», а в том, что он доверяет источнику по названию, не читая его. Это форма интеллектуальной лени, которая формально может сочетаться с любой идеологией, но есть нюанс: но как правило эту лень демонстрируют именно те кто принадлежит к людям с левыми взглядами — этакая инфантильность, желание передать все сложные для понимания вещи кому-то другому, старшему товарищу, взрослому, партии и тд.

Дураки есть везде, но тот же капитализм это закон джунглей и человек человеку волк, тогда как социализм и коммунизм это про общее дело и всё такое, альтруистическое, когда «надо затянуть пояса ради общего блага/будущего/внуки будут жить при комунизме». — левые идеи более активно аккумулируют вокруг себя именно подобные патерны поведения, а не какие-то иные.

Приведу пример из личной жизни, который даст нам понимание того где кроется корень подобных патернов:

Примерно 10 лет назад участвовал в дискуссии в которой человеку убедительно показали, что его авторитет, высказывания которого он привёл на самом деле обычный сетевой гуру — инфо цыган. Закончилось всё тем, что согласившись с аргументами, человек задал вопрос от которого хотелось одновременно опустить руки из-за утраты веры в человеческий разум, побиться головой об стол и разбить клавиатурой монитор.

Человек спросил «а кому тогда верить?» — у него даже на секунду не возникло сомнения, что можно просто не верить, делегируя кому-то руководящую роль в своей жизни и мнении, а учиться, разбираться и знать.

В этом вопросе слышна не просто интеллектуальная лень, а глубокая антропологическая установка:

• реальность познаётся не через собственный разум, а через фигуру авторитета;
• у человека должен быть «старший», который скажет, как правильно;
• если один авторитет оказался фальшивым, его нужно просто заменить другим, но сама структура зависимости остаётся нерушимой.

Такая установка идеально вписывается в культуру, где долгое время доминировала идея «единственно верного учения», партийного руководства, подчинения меньшинства большинству, «сознательности» как следования за линией. Левые идеи в их советской инкарнации эту структуру не просто использовали, а воспроизводили как норму.

Когда такой человек приходит в дискуссию об истории, он:

• ищет не истину, а «правильную» сторону;
• опирается не на анализ источников, а на цитаты из признанных авторитетов (даже если самих авторитетов не читал);
• воспринимает оппонента не как собеседника, а как представителя враждебного лагеря;
• а оказавшись в тупике, не пересматривает метод, а ищет нового «старшего», который вернёт уверенность.

В этом смысле поведение Цуканова в этой дискусии — лишь частный случай более широкого феномена. Он не проверил свой источник, потому что ему было достаточно самого факта существования книги (авторитетного издания), чтобы чувствовать себя правым. Когда я показал, что книга содержит те же факты, которые Цуканов называл «фотошопом», тот не смог перестроиться — потому что для него спор был не о том, что написано в источнике, а о том, кто прав, а кто «трепло».

Вопрос «а кому тогда верить?», заданный десять лет назад, и методологический крах Цуканова сегодня — это звенья одной цепи. И пока человек не пройдёт путь от «кому верить» к «как самому разобраться», любые дискуссии с ним будут обречены на повторение одного и того же сценария.

Левая среда (особенно постсоветская) аккумулирует таких людей в большей степени, чем другие. Основание для этого поведения служит массовая субкультура пост советского периода и наследие в виде советских паттернов мышления. В этой субкультуре действительно культивируется установка на доверие к «старшим», на коллективное мнение, на подчинение личного понимания авторитету. И когда такой человек сталкивается с требованием самостоятельно анализировать источники, он оказывается беззащитен — и либо агрессивен, либо впадает в детскую растерянность: «а кому тогда верить?».

В этом контексте совершенно по-другому воспринимаются слова пастырь и паства из религиозных текстов. Получается что книга написанная 2000 лет назад понимает в природе человека больше чем всё это современное просвещение и наука, которые так и не смогли изменить структуру человеческого общества в сторону самостоятельного интелектуального развития?

Современное просвещение и наука обнаружили этот феномен (психология, социальная эпистемология, исследования когнитивных искажений), но они не смогли его отменить.

1. Природа человека — включая стремление к минимизации когнитивных усилий, доверие к авторитетам, подверженность эффекту «стадности» — не отменяется знанием о ней. Можно знать, что пища состоит из молекул, но голод всё равно утоляется едой. Можно знать о склонности к делегированию мышления, но в стрессовой ситуации мозг всё равно будет искать «пастыря».
2. Просвещение поставило задачу не столько изменить природу человека, сколько создать институциональные рамки, ограничивающие власть «пастырей»: свобода слова, независимая наука, разделение властей, право на сомнение. Но эти институты работают только там, где они сильны, и только для тех, кто готов ими пользоваться. Они не превращают каждого человека в автономного мыслителя — они лишь создают пространство, где такой мыслитель может существовать, если сам сделает усилие.
3. Массовое образование в его современной форме часто воспроизводит ту же модель «пастыря и паствы»: учитель-авторитет транслирует готовые знания, ученик запоминает, а не учится самостоятельно проверять и сомневаться. Диплом не гарантирует интеллектуальной автономии — он часто гарантирует лишь способность воспроизводить авторизованные нарративы.

В этом смысле древний текст, описывающий человека как существо, нуждающееся в пастыре, был эмпирически точен. Он не объяснял природу этого феномена, но фиксировал его. Современная наука объяснила механизмы (психология привязанности, когнитивная экономия, социальное научение), но не отменила сам феномен.

Парадокс: знание о природе человека не делает его автоматически более самостоятельным.

Получается что склонность к такому поведению антропологическая и биологическая?

С биологической точки зрения
Человеческий мозг — энергозатратный орган. Эволюционно выгодно экономить когнитивные ресурсы: доверять авторитету, следовать за группой, использовать готовые решения. Это механизм выживания: в саванне быстрее и безопаснее побежать за вожаком, чем самому анализировать, шорох — это ветер или хищник.

Склонность к иерархии, подчинению, поиску «вожака» — часть нашей нейробиологии (зеркальные нейроны, окситоциновая система доверия, дофаминовое подкрепление при следовании социальным нормам).

С антропологической точки зрения
Все известные человеческие общества строятся на разделении труда, в том числе интеллектуального. Шаманы, жрецы, старейшины, позже — учёные, идеологи, «эксперты» — выполняли функцию «мыслительного центра». Это позволяло обществу накапливать знания и координировать действия, не требуя от каждого члена племени быть физиком или стратегом.

Проблема не в существовании экспертов, а в том, что институциональное устройство может либо закреплять пассивное потребление готовых истин, либо поощрять критическое отношение к авторитетам и развитие собственного мышления.

Современность не отменила биологию, но изменила контекст
В условиях информационной перегрузки, сложности мира человек объективно не может быть экспертом во всём. Но отличие культурного человека от «паствы» в том, что он:

• понимает принципы проверки информации;
• умеет отличать добросовестного эксперта от шарлатана;
• способен признать, что даже у эксперта могут быть ошибки, и готов перепроверять;
• не ищет «пастыря», которому можно делегировать всё понимание, а выстраивает сеть доверия с сохранением собственного суждения.

Склонность к интеллектуальной инфантильности имеет глубокие биологические и антропологические корни, но её проявление в конкретном обществе — результат культурной и институциональной среды.

Там, где образование воспитывает самостоятельность, где существуют независимые институты, где поощряется скептицизм, — биологическая склонность компенсируется культурными навыками.

Там, где среда, наоборот, воспроизводит модель «пастырь — паства» (школа-зубрёжка, идеологический монополизм, культ вождя, делегирование истины партии или «традиционным ценностям»), — биологическая предрасположенность к экономии мышления превращается в устойчивый социальный тип, который мы наблюдаем в дискуссиях.

Но только ли в среде дело? Тут должно быть что-то более биологически значимое, раз за последние 500 лет ничего по сути не изменилось. Какие-то типы нервной системы склонные к порождению инфантильного поведения, склонны к большей экономии ресурса мозга и сильнее угнетают его при работе, делая процес мышления более тяжёлым и менее эффективным, образуя отрицательную цепь обратной связи?

В школьные годы у меня был эпизод очень характерный: я задал на уроке физики вопрос «какого цвета молния и от чего это зависит?». Ответ был ровно никакой, учительница не знала что мне ответить, но показательно было не это, показательно было иное.

Учительница спросила меня о причинах возникновения вопроса и вот что я сообщил: два года подряд, в один и тот же день в апреле–мае месяце в одно и то же время (около 14.00-15.00) шла гроза, когда я шёл из школы домой. Но некоторое время назад, я наблюдал за грозой из окна и обнаружил, что молнии выглядят как-то иначе и что у них какой-то не тот оттенок, который я привык видеть.

Из 24-26 человек в классе примерно 10-12 имели выражения лица, на котором их мыслительный процесс читался как прочерк, черта мелом на бетонной стене у которой есть текстура, но нет структуры, монолит. Примерно такая же по численности группа учеников выглядела так, словно они повернулись на звук, не на смысл слов, а на какой-то раздражитель, чисто рефлекторная биологическая реакция и выражения лица у них было просто ровная стена даже без прочерков и текстуры. Примерно 3-4 поняли вопрос и пара человек из этих 4 даже начала его обдумывать, но своих версий не высказывали. Кроме того оказалось что я вообще оказался единственным, кто иногда смотрел в небо и хоть что-то замечал вокруг себя, а не просто отбывал повинность в школе и после уроков бежал домой, прячась от дождя.

• Биологические различия: когнитивная выносливость, любознательность как черта темперамента, базовый уровень дофамина, влияющий на исследовательское поведение. Эти различия реальны и распределены по спектру. Небольшой процент детей — «исследователи» (исторически именно они двигали науку), большая часть — те, кто способен к обучению, но при пассивной передаче знаний, а значительная часть — те, кто с трудом удерживает даже учебную задачу без внешнего подкрепления.
• Культурный фактор: школа, которая не поощряет вопросы «почему» и «от чего зависит», закрепляет эти различия. У тех, кто и так склонен к экономии ресурса, не формируется навык аналитического мышления. У тех, кто мог бы развить исследовательскую жилку, она гаснет из-за отсутствия подпитки. И лишь единицы сохраняют её вопреки среде.
• Связь с левой идеологией: левая среда (особенно в её советской версии) аккумулирует людей с пассивной когнитивной позицией. Школьный эпизод показывает, что эта позиция формируется задолго до идеологии — на уровне базовых установок, закрепляемых школой, семьёй, средой. А потом идеология просто даёт таким людям готовый язык для их инфантильности: «партия сказала», «учёные доказали», «так исторически сложилось».

Но давайте зададимся вопросам что это за такая школа, которая свободна от идеологии в СССР? Разве такое возможно? Кто организовал школу именно так и никак иначе? Опять враги предатели проникли в святая святых? Или всё же именно это и подразумевалось именно это и планировалось?

С точки зрения декларируемых намерений, советская школа (и её инерция в 90-е) не ставила перед собой задачу «держать детей в спячке». Наоборот, озвучивались цели всестороннего развития, воспитания «сознательных строителей коммунизма». Однако реальная структура обучения работала иначе:

1. Содержание задавалось сверху. Учебники, программы, методички — всё утверждалось на уровне министерства. Учитель был транслятором, а не исследователем. Вопросы, выходящие за рамки программы, не поощрялись, потому что «нарушали план».
2. Оценка за воспроизведение, а не за понимание. Ученик получал отметку за то, насколько точно он пересказал параграф или решил задачу по образцу. Способность задать нестандартный вопрос, заметить противоречие, предложить свою гипотезу — не имела ценности в баллах.
3. Единообразие вместо индивидуализации. Система была рассчитана на «среднего ученика». Те, кто мыслил быстрее или глубже, оказывались в роли «выскочек», их любопытство часто гасили фразами вроде «не отвлекайся», «это не входит в программу», «потом пройдёте».
4. Идеологический контроль. Особенно в советское время, но инерционно и в 90-е, любое исследовательское поведение могло быть заподозрено в «инакомыслии». Лучше было не задавать лишних вопросов. Это формировало привычку к интеллектуальной пассивности как форме самосохранения.
5. Экономия ресурсов системы. Классы по 25–30 человек, учитель, который должен «пройти программу», физически не мог уделить внимание индивидуальным вопросам. Методически было проще закрыть тему, чем разворачивать дискуссию.

В результате система, даже если изначально не ставила целью «усыпить» мышление, объективно отбирала и закрепляла те педагогические практики, которые вели к пассивности. Потому что пассивный класс легче управляем, легче оценивается, легче вписывается в нормативы. Учитель, который поощрял бы исследовательские вопросы, рисковал не уложиться в программу и получить нарекания. Таким образом, система структурировала среду так, что энергосберегающее поведение (не задавать лишних вопросов, не напрягаться, не высовываться) становилось адаптивным, привычным, «правильным» и фактически единствено доступным в более взрослые годы.

Самостоятельное мышление в СССР не поощрялось — его терпели в узких научных нишах, но в массовой школе, в идеологии, в публичном пространстве оно было не нужно. Система работала на воспроизводство «исполнителей»: людей, которые не задают лишних вопросов, доверяют авторитету, следуют указаниям и «не слушают враждебные голоса».

Это наследие пережило СССР. И когда мы видим в дискуссиях людей, которые ссылаются на книги, не читая их, которые требуют «верить», а не проверять, которые при столкновении с фактом впадают в агрессию или растерянность («а кому тогда верить?») — мы видим не случайные недостатки отдельных людей, а массовый культурно-антропологический тип, сформированный системой, целые поколения людей, которых отучили думать самостоятельно или которым даже не дали возможность этому научиться.

Режим, который подавляет самостоятельное мышление, получает лояльных, но несамостоятельных исполнителей. Они не задают вопросов, не ищут альтернатив, не видят ошибок. В стабильной, изолированной среде это может работать десятилетиями.

Но как только появляется враждебное окружение (технологическое отставание, внешнее давление, экономический кризис), система оказывается неспособна к адаптации. У неё нет кадров, способных мыслить нешаблонно, нет институтов, генерирующих инновации, нет культуры, позволяющей признавать ошибки и менять курс.

Смена институциональной среды (реформы, открытость, необходимость конкурировать) для такого режима равносильна краху. Потому что менять систему, не меняя тип человека, невозможно. А менять тип человека, когда целые поколения воспитаны на пассивности, — задача, которая требует десятилетий и смены всей образовательной, культурной и идеологической парадигмы = смерть левого проекта, как такового.