Рифмы на полях_Глиняный человечек

Пока готовился к очередному рабочему дню, случайно открыл не ту папку и завис на полчаса. Нашёл старые стихи, которые писал, когда был студентом. Помните это время? Когда эмоции зашкаливают, хочется творить, и каждая мелочь вдохновляет на целое стихотворение. Сейчас на это смотришь совсем иначе, но выбрасывать жалко. Да и незачем.

Здесь будет немного поэзии из прошлого. Зачем я это публикую? Наверное, чтобы помнить, каким я был. Да и просто — почему бы и нет?..

(P.S: часть 6)

Глиняный человечек

В туманах Эллады, — там берег изрезан

И пена морская бела, как виссон,

Титан, в ком величия духа чрезмерно,

Над зыбким обрывом нарушил закон.

Он зрел, как Олимп в ледяном безучастье

Считает века из надменных высот,

И замер над бездной, желая причастья

К тому, что страдает, и любит, и ждёт.

Он брал не гранит и не камня гордыню,

А рыжую плоть из прибрежных песков —

В ладонях сминалась послушная глина,

Вбирая усердие мощных перстов.

Лепил он не бога иль воина света,

А смертную форму сомнений и слёз,

Чтоб в полые груди вложить без ответа

Тот гул, что из тёмной утробы пророс.

Сначала — костяк, обречённый на тленье,

Потом сухожилий тугая петля.

В промозглом и вязком немом зарожденье

Под пальцами Мастера пела земля.

Он вылепил нервы, как тонкие нити,

Чтоб чувствовать холод и ярость огня.

«Смотрите! — казалось, шептал он. —

Смотрите! Я создал того, кто слабее меня!»

И вот он предстал: недосказан и грузен,

С тяжёлым, ещё не размятым плечом.

Он в мир не введён и никем не разбужен,

И взгляд его мутен, и дух — ни о чём.

Титан колебался: в глазницах глубоких

Застыла полночная мгла без границ.

Он жаждал, чтоб впадины тени и мрака

Разверзлись навстречу сиянью зарниц.

Вдруг вспыхнула искра! И в чреве запело,

Сгустилась в артериях алая нить.

Сквозь тусклый доспех неостывшего тела

Потребность вонзилась — дышать и любить.

В нём жажда полёта в лазурные выси

И тяга зарыться в гнилую траву.

Сын встал, содрогаясь от мысли впервые,

Едва постигая, что он — наяву.

Проснулись инстинкты, пугливы и грубы,

Как зверь, заприметивший вспышки зари.

Он трогал свои онемевшие губы,

Не зная, какой же огонь в нём горит.

Титан улыбнулся с отеческой грустью:

«Ты будешь терзаться от жажды и стуж.

В тебе, сотворённом из праха и млечности,

Я вижу печаль неприкаянных душ.

И будешь, греша, оступаться и маяться,

Вкушать этот мир через стыд и вину.

В тебе и молитва, и страсть сопрягаются,

Ища и теряя свою глубину.

Пусть разум стремится за звёздную нить,

Но помни: ничто из животного в мире

Не чуждо тому, в ком приказано жить

Душе, заточённой в телесном эфире.

Из глины одной и святых, и негодных

Я вылеплю, в помыслах скрытых своих.

Ты будешь вовеки себе не свободный,

Боясь отражений в собратьях земных.

Твой ближний, как ты, и велик, и злодобен,

Он так же напуган в начале пути,

И тоже в сомненьях дрожит и бездомен,

Не зная, куда ему дальше идти».

Тот выбросил шаг, подкосились колени,

Следы отпечатались в мокрой грязи.

И долго в рассветных огнях побледневших

Смотрел Прометей на начало пути.

А глина всё сохла, вбирая надежду,

И первый Адам, неприкрыт и убог,

Побрёл сквозь болючую леса одежду,

Забыв, что его сотворил… полубог?

Он шёл, привыкая к громоздкому телу,

К колючей траве и шуршанью листвы,

И глина под кожей искрилась, играла,

Не зная ещё ни вины, ни молвы.

Он скрылся в лесу. Среди хруста валежин

Затихло дыханье небесных высот.

Творец ликовал! Но титан — безутешен.

Он понял: ребёнок его превзойдёт.

Пояснение:

Действие разворачивается в мифологическом времени, когда титаны ещё не были низвергнуты в Тартар. В центре сюжета Прометей, сын титана Япета, который в греческой традиции выступает не только похитителем огня, но и создателем человеческого рода. Согласно древним источникам, именно Прометей вылепил первых людей из глины, смешанной со слезами, а затем наделил их украденным у Гефеста небесным огнём.

В стихотворении этот миф разворачивается как анатомически точный акт ваяния. В отличие от версии, где титан лишь придаёт форму, а душу вдыхает Афина или сам Зевс, здесь искра жизни рождается из самой материи: она вспыхивает в чреве глиняного тела, порождая кровоток и нервную систему. Так обыгрывается идея, что жизнь заключена не в божественном даре свыше, а в полноте телесного устройства, которое титан выстраивает с хирургической тщательностью.

Прометей вступает в конфликт с олимпийским порядком уже самим фактом творения. Его отеческая грусть предвосхищает грядущее наказание, а монолог о двойственности человека перекликается с известным мифом о двух сосудах, из которых титан создал людей. Здесь же акцент сделан на том, что каждый сотворённый несёт в себе "и святых, и негодных" одновременно, обречён на грех и покаяние, на страх перед ближним и на поиск собственной глубины.

Итоговое превосходство человека над творцом отсылает к развязке прометеевского цикла. Скованный Зевсом, титан был обречён на вечные муки, тогда как род людской, получив огонь и знание, продолжил свой путь.

Таким образом, перед читателем разворачивается не столько миф о сотворении, сколько миф о неизбежной автономии созданного. О том, что акт творения завершается не в момент оживления, а в миг, когда творец отпускает создание и признаёт его способность к суверенному бытию, страданию, греху-искуплению, освобождению и поиску.