Тень дурака

Было это не далеко, не близко, а в тот самый год, когда падучая звезда поломала пожарную башню в селе Бабий Лом, в остатний день ветровика-месяца. Его королевская милость, Живибунд Рябой, седьмой своего имени, господарь Летоморский, в покоях своего королевского дворца в Винугарде с первым министром Своимыслом Галайдой в зернь играл — в чёт-нечет. Не запросто так, а на щелчки. Король ставит на чёт, министр — на нечет. Король выиграет — министр лоб подставляет, а министр выиграет — тогда королевский лоб звенит. Играют, а тем часом о справах державных толк ведут.

Тут вбегает в покои отрок, кладёт поклон по чину да говорит:

— Великий ведун, отец Колоброд к твоей королевской милости грядёт! Дело важное!

Король только и сказал:

— Ждём отца Колоброда!

Не то чтобы «проси» или «пускай входит». Великому ведуну королевское соизволение не надобно. Он не министр и не генерал — он сам едва ли не поважнее короля будет. Решит, положим, король идти соседнее государство воевать, либо новую подать на посадских возложить, а великий ведун запрётся в храме с гадательными дощьками, ночь над ними проночует, а поутру возвестит волю Высших: «Нет». И всё, не бывать войне, и посадским жить без нового обложения. А почему, отчего так — про то Высшие одному только великому ведуну сказали.

Входит, значит, великий ведун в королевские покои. Сам невысок, космат да бородат, и волос уже сивый, а глаза молодые. Стукнул посохом.

— Слушай, король Живибунд! Завтра первое число месяца прорастеля, и новолуние на него выпадает. По древнему обычаю, в нашем краю День дурака наступает.

— Верно, отец ведун, — кивнул король. — Надо измыслить такое, чтобы подобие первозданного хаоса низвести на землю, а после моей королевской волей учредить порядок, как то Высшие сотворили. Думается мне, надо будет повелеть легковым извозчикам ставить коляски впереди коня.

— Было это, и совсем недавно, — говорит первый министр. — Надо, как в давние времена, распорядиться, чтобы в корчмах вместо серебра да меди срамными частушками за пиво платили.

Король усмехнулся.

— А потом корчмари королевским мытарям подати не дадут, а вместо грошей — по матушке пошлют? Ну ты скажешь, твоё высокопревосходительство! Давай прикажем, чтобы все рыбаки в королевстве завтра в море вместо мереж — бабьи исподницы закинули.

— Слышал я, — не унимается министр, — что при твоём отце, твоя королевская милость, в День дурака девицы из весёлых домов на Кленовой площади в «мяч-корзину» играли, да все как есть голые…

— Всё не то, сынки, — покачал головой отец Колоброд. — Раскинул я дощьки, и указано было: тебе, твоя королевская милость, на день от престола отрешиться.

Король и первый министр от изумления языки проглотили, а ведун продолжает:

— На своё место посадишь шута своего, дурака Незванку Уши Лопухами. Тебе же при его особе в шутах состоять.

— Не можно того, святой отче! — воскликнул король. — Он же дурак! Он за один день королевство на уши поставит! Державой править — не пузырём с горохом трясти!

О том, что ему, королю, сыну и внуку королей, шутовать не подобает, Живибунд не успел сказать.

— Против Высшей воли и короли не дерзают! — прикрикнул ведун. — Нарушишь её — накличешь беду не только на свою голову, но и на всё королевство.

Стукнул посохом, с тем и ушёл.

А король с первым министром остались тяжкую думу думать. Слыхано ли дело — на престол шута горохового посадить, а королю — у его ног корячиться, пузырём греметь да похабные шуточки отпускать. Во всех иностранных курантах Летоморье обсмеют, свои магнаты от присяги королю-шуту отрекутся, пропадёт держава. Но и волю Высших похерить нельзя. Куда ни кинь, везде клин.

В этот час заглянула в покои королева Ванда. Узрела мужа и первого министра, погружённых в тяжкие раздумья, и встревожилась: уж не грядёт ли война… А король в расстройстве возьми да расскажи, что ему великий ведун приказал.

Подумала королева и говорит:

— Нужно сделать так, чтобы и тебя в шуте не признали, и шут чтобы за тебя сошёл. У тебя волосы длинные и усы с бородой, как полагается, не стрижены с того дня, как ты взошел на престол, а у Незванки голова обрита, как шар. Кликни брадобрея, пускай он из конского волоса накладки сделает. Наденет Незванко накладки да корону надвинет, чтобы уши не торчали — вот и король на день. А тебе лицо и руки надо сажей вымазать. Пускай думают, что у короля новый шут из муринов.

— Ну, Незванке накладные усы приделаем, меня сажей вымажем — не узнают, — говорит король. — Так ведь начнёт дурак на престоле корячиться, и такого нагородит, что подумать страшно.

— А ты на что? — говорит королева. — Ты будешь рядышком сидеть. Как сморозит шут какую-то глупость, тресни его пузырём да кричи: «Ну и дурак же ты, братец! Весь в меня!» А первый министр будет знать, что этот приказ исполнять нельзя.

— А ну как дурень что-то дельное скажет? — спрашивает первый министр.

— Если случится такое чудо, так пусть господин король крикнет: «Что рты разинули, олухи? Выполнять приказ его королевской милости!»

На том и порешили.

* * *

А королевский шут Незванко, сколь себя помнил, сиротой был, без роду без племени. Ещё дитятей несмышлёным подкинули его к чужим воротам. В баснях при младенце знатного рода бывает либо грамотка, либо перстенёк с руки родительской, с гербовой печаткой, либо ещё какая-то примета, но при Незванке не было ничего, кроме обмаранных пелёнок. Рос как все подкидыши: работал на своих воспитателей, пока солнышко светит, горбушек и колотушек поровну, а промеж колотушек — подзатыльники да ушам трёпка.

— Уши мне, — смеялся он, — в ту пору так обтрепали, что они у меня на всю жизнь стали как лопухи.

А как усы прорезались, сманили его бродячие потешники, соблазнили подлётка беспечальной житухой. Бродил он с новыми приятелями по городам и вёскам двадцать лет, всякого навидался, а однажды стряслась беда: схватили ватагу стражники, обвинили в татьбе и убийстве. Будто бы девица из ватаги соблазнила богатого рыцаря, да и порешила вместе с товарищами, а золото-серебро, что при нём было, промеж собой разделили. Что там правда, что нет — уже никто не знает, только пожаловали всей ватаге деревянные хоромы из двух столбов с перекладиною. А Незванко тем спасся, что, пока шёл к помосту, болтал, смеялся да всех подряд передразнивал: стражников, да товарищей своих, да ротозеев посадских, что пришли посмотреть, как площадные плясуны последний раз спляшут. Случился там сотник из королевской охраны, мужчина суровый, но и веселью не чуждый. Он и велел отдать ему бесстрашного скомороха, да государю представил. Так и стал Незванко королевском шутом.

Цепок глазом, остр языком — немало вельмож да послов заморских скрипывало зубами от его словечек. А что сделаешь — шут, собственный Его Королевской Милости дурак. Бить его — король осердится, переругиваться — самому шутом прослыть…

Так и жил Незванко, не хорошо и не худо; ни голода, ни холода, ни нужды не знал, никого в целом королевстве не боялся, а всё же — не в своей воле.

Вот спит как-то раз Незванко в своей каморке, тридевятый сон видит, а тут его будят сапожищем в бок:

— Вставай, Уши-Лопухи! Королём будешь!

Не любил Незванко, когда его из дрёмы в явь вытаскивали, да ещё всякую чепуху кричат, он, глаз не продирая, отбрил будильщика по матери, за что новый пинок получил, с наставлением:

— Говори, шут гороховый, да не заговаривайся!

Тут до Незванки дошло, что будит его не кто иной, как сам государь. Трухнул шут — прежде никогда такого не было.

А государь держит в руках королевское облачение, корону да прочие регалии, и говорит:

— Переодевайся, дурак, нынче весь день будет над Летоморьем твоя шутовская власть!

— Я-то дурак и шут, — говорит Незванко. — А ты, братец, хоть и умный, а тоже шутом заделался? Какой из меня король? Смех один!

Король ему наскоро объяснил, что такова воля Высших. Удивился шут, но язык прикусил — не ему, дураку, с Высшими спорить да с великим ведуном.

Надел шут королевское облачение, корону поверх накладных волос приладил, и будто даже выше ростом стал. А король в шутовское тряпьё влез, кривится да моршится: тут жмёт, там режет, и вообще не по нему этот наряд, хоть они с шутом одного роста и сложения, ровно близнецы.

— Что это у тебя, твоя королевская милость, штаны болтаются, будто ты в них наклал? — говорит шут. — Подтяни-ка!

Подтянул король штаны и света белого невзвидел от боли: будто копьё вонзилось в его королевское седалище.

Увидел шут, что с его королевской милостью неладно, провёл рукой по порткам, и боль ушла. Не совсем, но уже терпимо.

— Что это было, шут? — тихонько спрашивает король.

— Я тебе, чумазый, не шут, — строго говорит Незванко, — а господин король летоморский! И не забывайся впредь, а то тебя хуже уязвит!

«Вот я попался!» — подумал король, а вслух сказал.

— Как будет угодно твоей королевской милости! А что это было?

— Уязвила тебя волшебная бестия — скорпионовая сколопендрия, кою я унаследовал от своего отца, великого тёмного колдуна, чьё имя столь ужасно, что я страшусь его произнести! Сутки даны мне для власти, и я буду править, как захочу. А, если будешь мне перечить, бестия уязвит тебя стократ сильнее! Нынче ты шут, а я король, так что сиди у моих ног да не смей сказать мне словечка поперёк...

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ