Муки англопата

Я с детства ненавидел английский язык из протеста против его жестокого деспотизма. Точнее, не его самого, а всего мироздания, которое, решив произвести меня на свет в отнюдь не англоязычной стране, затем весело (с такой, знаете ли, голливудской улыбкой) объявило, что добиться успеха в нем могут лишь англоязычные. Все остальные априори оказываются людьми второго сорта. А чтобы хотя бы надеяться приблизиться к сорту номер 1, все мы должны потратить несколько лет своей жизни на овладение навыками, которые у любого американского бомжа присутствуют от рождения.

И я не мог этого понять. И до сих пор не могу. Почему любой американский преступник, почему любая толстая тупая домохозяйка получает забесплатно то, ради чего всему остальному миру приходится тратить массу времени, сил и денег? Я знаю, мне возразят, что у этого обстоятельства есть оборотная сторона, и подобное право-по-рождению в итоге делает немалую часть американцев очень пассивными, а иностранцев, соответственно, мотивирует к активности и познанию. Я также понимаю, что толстые тупые (или не очень) американцы, в сущности, не виноваты, что их более активные предки сто лет назад создали предпосылки для того, чтобы США стали ведущей экономикой мира, к которой все стремятся приобщиться. Экономика №1, естественно, выдвигает на первое место и свою культуру. Иначе и быть не может. Как бы нас это не бесило, но сейчас по факту мировая культура на 90% является американской. Как минимум, англоязычной. Американское кино, американская музыка, американская литература – они главные в мире. Если ты не пишешь по-английски, у тебя нет шансов стать известным писателем. Если ты не поешь по-английски – то считай, что ты вообще не поешь. Известности ты не добьешься. Конечно, ты ее и так не добьешься, но это уже другой разговор. В любом случае, у англоязычного соискателя славы шансы исчисляются хоть и малыми, но все же плюсовыми долями от единицы. А у иноязычного (то есть у носителя любого языка, отличного от английского), шанс продвинуться – это отрицательная величина.

И эта рабская обязанность все время переводить регистр в компе - с русского на английский - ну разве справедливо, что у американцев ее нет?

С одной стороны, во всем этом нет ничего особенного. Когда-то, например, державой номер 1 была Франция, и для вхождения в более-менее приличное общество все вынуждены были учить французский. Но в те времена мне не пришло бы в голову роптать на судьбу, потому что я, как и мои предки, принадлежал бы к самой низкой касте, которая вообще не ропщет. Однако сейчас нам объявляют, что все расы и народы равны! И вот тут-то и возникает зияющее противоречие. Как же они равны, если даже ценой неимоверных усилий все не-англоязычные народы не сравнятся с жизненными возможностями американских бомжей? Которые, как бы ни были тупы и ослаблены алкоголем, все равно будут знать этот чертов язык лучше любого нашего профессора филологии. Потому что они – видите ли, его носители.

Это заведомо неравноправное положение до того оскорбляло меня, что я предпочел гордо и озлобленно опустить руки. Зачем всю жизнь, подобно Сизифу, катить неподъемный камень в гору, да еще и наблюдать, как родившиеся на ее вершине бомжи и толстые чернокожие домохозяйки сидят, свесив ножки, и плюют на нас вниз? В итоге я не учил английский вообще, а на все вопросы (которые возникали постоянно, ибо язык американских бомжей проник в нашу жизнь, как вирус), я вызывающе отвечал, что вообще его не знаю и знать не хочу. Заранее скажу: позже я понял, что совершал ошибку. То, что виделось мне издали страшной неприступной стеной, вблизи имело вид лестницы. Совсем необязательно было, задыхаясь, брать приступом ее всю за раз. Для того, чтобы не чувствовать себя отщепенцем, достаточно было взобраться на пару первых ступенек. Потом, освоившись на них, подняться еще повыше. Потом, если понравится – еще. Причем каждая последующая ступенька будет легче предыдущей.

Но я этого не знал, и для успокоения совести решил, что английский мне не нравится еще и потому, что он тошнотворно звучит. Это мысль нелепа просто потому, что «звучание» языка имеет значение лишь для тех, кто совершенно не понимает его смысла. Как только ты начинаешь улавливать смысл, значимость произношения для тебя исчезает. Объективной красоты или безобразия языка, наверное, вообще не существует. Бальзак, например, считал примером звукового уродства именно мой родной язык. Естественно, потому, что совершенно его не знал. Со временем, забравшись на первые ступеньки столь пугавшей меня лестницы, мне перестало казаться, что английское произношение представляет собой непрерывное пережевывание чего-то, плюс мерзкие потуги к рвоте, которые мне слышались раньше. Теперь, к счастью для себя, я вообще его не слышу и не замечаю, хотя он звучит вокруг меня с утра до вечера. Должно быть, он все-таки отвратителен, и, право, стоило сделать над собой усилие по овладению им, чтобы разучиться, наконец, его слышать. Не случайно слово «овладение» означает, в том числе, победу над врагом. Я победил эти мерзкие звуки. Теперь их нет в моей жизни. Я слышу лишь смысл. Более того, я даже перестал обращать внимание на нелепое построение предложений, которые силятся передать этот смысл. 

Вообще я малоразговорчивый человек, и это избавляет меня от необходимости произносить все эти звуки самому. В итоге оказалось все не так ужасно: даже живя здесь, на родине американских бомжей и толстых домохозяек, достаточно уметь произносить не так уж много фраз. То есть их число конечно, и с моим уровнем развития мозга оказалось вполне реальным их выучить. По работе я больше общаюсь с языком компьютерных программ, нежели с человеческим. Вне работы у меня довольно ограниченное число мест, которые я должен посетить и что-то сказать –пара магазинов, автомастерская и заправка. И фразы, относящиеся к ним, тоже не отличаются разнообразием. Так что мои опасения касательно моря неведомых слов, в которое погружается каждый несчастный иностранец, оказавшись в зоне скопления носителей английского – они оказались сильно преувеличенными. Теоретически здесь можно прожить все жизнь, вообще не будучи никем замеченным. А если так, то какая разница, где ее прожить?

Да, я ведь не сказал, как так вышло, что я, ненавистник всего нового, иностранного в частности и американского – в еще больше частности, оказался на постоянном месте жительства в самом средоточии своей ненависти. Чтобы не утомлять долгим рассказом, скажу, что я рассудил, что неважно, где территориально испытывать одиночество. При этом здесь я имел возможность хотя бы формально общаться с родственниками, которые в какой-то момент все до единого перебрались жить за океан. В отличие от меня, они в детской наивности полагали, что место одиночества имеет значение. А я был молод, и перспектива долгих лет в опустевшей квартире меня испугала. В общем, я поддался призыву, у которого все равно не было альтернатив. И объективно я должен признать, что здесь не намного хуже, чем было на родине. Но есть одна проблема – я очень субъективен. И не могу не видеть то, что другие от природы умеют не замечать.

2. 

Расиста здесь сейчас днем с огнем не сыщешь. Все попрятались, потому что в случае доказательства данного состава преступления (не знаю, впрочем, чем он характеризуется), наказание будет не менее суровым, чем за серийные убийства. Хотя, наверное, я преувеличиваю. Но что общественный визгливый восторг, исторгаемый повсюду в СМИ и интернете, будет не меньшим – это точно. Обнаружение настоящего, разумного (а не полусумасшедшего) и обоснованного расиста здесь сродни находке какого-нибудь редкого зоологического вида, которого уже лет триста как все считают вымершим. (Понятно, это касается только белых расистов. Не помню, чтоб за ненависть черных к белым тут хоть раз хоть кого-то посадили). 

Поэтому, идя по улице на работу или с работы, я невольно преисполняюсь гордости от того, что я и есть представитель того самого вымершего эндемика. Приятно нести в себе тайну, которая, как ты знаешь, представляет большую ценность для всех, и которую ты им не отдашь. О, с каким удовольствием вся эта толпа раскромсала бы меня на мелкие куски, узнай она, что я чувствую! Потому с их точки зрения я вышел бы классическим, хрестоматийным расистом. Думаю, выстроилась бы очередь из юристов и психиатров, чтобы на изничтожении меня сделать себе блестящую карьеру. А другая очередь – из обывателей, желающих словить хайп на гневных интервью в теленовостях, чтобы округляя глаза и губы, заявить, что они даже и представить себе не могли, какое чудовище все эти годы скрывалось по личиной моей невзрачности и благопристойности…Увы, я не дал им такой возможности.

Ну а теперь – серьезно. Я не вижу ничего общего между собой и бритоголовыми неонацистами, которые, как заведенные, повторяют набор клишированных фраз. Мой расизм, смею надеяться, столь же тонок, сколь и органичен. Мне просто не нравится, как выглядят цветные. И все! Я не хочу сжигать их в газовой камере. Я не призываю к расовым чисткам. Мне просто неприятно видеть их вблизи себя. Но, заметьте, чтобы удовлетворить свое чувство, я не предлагаю изгнать их с планеты Земля. Я ухожу сам. Просто отодвигаюсь в сторону. Перехожу на другую сторону улицы. Можно сказать, я освобождаю их от соседства с таким отвратительным чудовищем, с этим мерзким оголтелым расистом вроде меня. Выходит, они должны меня благодарить…

Вот вам простое сравнение. Вам нравятся все встреченные вами женщины? Думаю, что если вы не озабоченный психопат, то, скорее всего, нет. В качестве спутницы жизни выбираете определенную женщину, а во всех прочих предпочитаете какой-то один внешний тип. Следует ли посадить вас в тюрьму за то, что вам не импонируют женщины других типов? Должен заметить, что как бы далеко не зашла тут у нас защита прав всевозможных сирых, убогих и прочих отвергнутых, но за это пока что не сажают даже здесь. Мужчины у нас пока что имеют право выбрать ту женщину, которая им нравится, а не ту, которую предписывает политкорректность. Впрочем, мне приходилось слышать злобные вопли каких-то цветных, отвергнутых белыми, что якобы причиной того, что их отвергли, был расизм. Но, к счастью, местное общество на эти вопли пока не реагирует (очевидно, из чувства самосохранения). Ведь в противном случае пришлось бы сажать каждого второго белого (за то, что женился не на черной), и цветные получили вообще бы нереальные правовые преимущества.

При этом дать объявление о поиске белой няни для ребенка, например, нельзя. Обоснование вроде того, что бедное дитя с младенчества общалось только с белыми родственниками, и цветная тетя его напугает, здесь нас не работают. При том, что права детей у нас тут тоже сверхсвяты, права цветных все-таки стоят рангом выше. Ребенок обязан с детства привыкать к наличию повсюду цветных теть, и все тут. А если он испытывает нервозность при виде их – значит, он просто недееспособен. Умственный инвалид.

Так вот, возвращаясь к моей мысли: если я вправе предпочитать один тип женщин (ну, например, пышных блондинок, хотя это и пошлятина), а другой – не любить (предположим, рыжих), то почему я не вправе также не любить такой тип женщин, как цветные? Раз белым разрешено выбирать себе в жены белых, раз закон не навязывает им черных жен, значит, он допускает, что мужчина вправе предпочитать белых цветным. Так за чем же дело стало? Мне просто не нравится внешность черных женщин, вот и все (хотя не только внешность, конечно; но ведь предполагается, что в выборе женщины мы руководствуемся не только внешностью). Впрочем, мне не нравится внешность также черных мужчин. Хотя я не стал бы говорить о том, что мне нравится внешность белых мужчин; я не голубой. Кстати, интересно, за что меня будут бичевать сильнее: за то, что мне не нравятся черные мужчины как расисту, или за то, что мне не нравятся белые мужчины как гомофобу? Оба греха – расизм и гомофобия – здесь пользуются одинаковой популярностью как повод поохотиться на ведьму. Так за что меня распнут, когда найдут? Наверное, мой расизм будет все-таки более ценной находкой, я думаю.

__________________

Текст - художественный, персонаж - выдуманный. И не факт, что положительный))