Сын и отец. Рассказ.

— Папа, папа, привет! — радостно закричал я, увидев своего отца, вошедшего в дом.

— Привет, сынок! — Несмотря на усталый вид, папа поднял меня на руки и поцеловал в обе щеки. Затем он, всё ещё стоя в коридоре, будучи обутым и одетым, крепко обнял меня и спросил:

— Как твой день прошёл, мальчуган?

Меня преисполняло это непонятно-неописуемое чувство: мне было радостно и приятно, тепло внутри, и хотелось прыгать, бегать и одновременно с этим рассказывать, рассказывать, рассказывать.

Это чувство приходило ко мне, когда меня обнимала, целовала или даже просто хвалила мама; являлось оно, когда старшая сестра играла со мной и мы с ней не ссорились; и, наконец, когда папа вот так приходил домой последним из нас всех — вечером — и обязательно обнимал меня и задавал в той или иной форме вопрос о том, как же прошёл мой день. Взрослые называют это чувство любовью.

— Опусти меня, пожалуйста, — сказал я. И, как только сильные отцовские руки поставили меня на пол, я побежал в надежде найти какую‑то интересную игрушку, лежащую где‑либо в доме, чтобы с ней в руках рассказывать папе, как прошёл мой день.

Первой на глаза мне попалась маленькая металлическая гоночная машинка и рядом с ней — лежащая кверху колёсами моделька побольше. Это вчера вечером мы с папой играли в «Какая быстрее». Сейчас было не время для этой игры — ведь папе нужно было раздеться, помыть руки, поесть, а затем помыться, и только тогда мы бы приступили.

Я лихорадочно соображал, приговаривая: «Сейчас, сейчас, пап», — и, наконец, схватил фигурку дельфинчика. Она была небольшая и удобно помещалась в моей руке. Вернувшись в коридор и увидев, что папа уже разулся и снял мокрую от дождя куртку, я начал свой рассказ:

— Сегодня утром мы кушали омлет, а потом Наталья Викторовна сказала, что мы можем поиграть. А потом мы рисовали… ой, то есть писали буквы, а потом… потом…

— Сынок, не спеши. Вспомни, что было после того, как ты писал буквы. Попробуй окунуться в то время. Нарисуй вокруг себя Тимура и Кирилла… — Папа сосредоточенно мыл руки и был задумчив, однако уделял внимание и мне. Я же не мог остановить ни свой речевой поток, ни телодвижения:

— Кирилла сегодня не было. Заболел, наверное… А с Тимуром Вдовенко мы играли вначале в супергероев, а потом в привидение и… и…

Отец мягко перебил меня:

— И, кстати, если ты остановишься хоть на секунду, тебе будет легче сосредоточиться… — И пошёл на кухню, чтобы поужинать. Я же, не отставая ни на шаг, продолжал:

— Наталья Викторовна не говорила, но, скорее всего, Кирилл заболел. Ты же знаешь, как он часто болеет… О, я вспомнил! Потом, после букв, была репетиция танцев — ведь скоро праздник. Вначале девочки танцевали свой танец. Показать?

— Да, конечно, давай. — Папа сидел за столом и аппетитно уплетал приготовленную мамой еду.

Мама спросила:

— Чай будешь?

— Пока не хочу. Позже, может быть. Я сам. Иди отдыхай, — ответил папа маме, а затем мне: — Показывай танец скорее.

Я принялся приплясывать и стараться задирать ноги как можно выше. Не сказать, что я точно повторял увиденное, но получалось забавно — ведь папа улыбался глазами. Он знал, что я не приемлю открытую улыбку или смех, когда я что‑то делаю по просьбе взрослых (или по своей инициативе), — потому что мне кажется, будто смеются надо мной. Это чувство мне навеяли друзья в садике…

— Классно? — спросил я, закончив танцевать. — А теперь наш — мальчиков — танец. Показать?

— Молодец, сынок. У тебя замечательно получается. Помни: если взялся за что‑то, доведи дело до конца. Показывай теперь мальчишечий.

И снова меня распирало в разные стороны — папа похвалил, — и я начал уже более точно показывать те движения танца, которым сегодня научился в садике.

***

— Папа, папа, а я сегодня не поеду в садик?

— Нет, сынок. Сегодня суббота. И все мы дома. — Отец заговорщически посмотрел на меня и подмигнул, добавив: — Говори потише: мама и Настя ещё спят.

— А мы пойдём на детскую площадку? — с надеждой поинтересовался я.

— Ты же помнишь: утром, проснувшись, что нужно сделать?..

…Я ехал на самокате, а папа шагал рядом. Видно было, что ему приносит удовольствие прогулка. Я решил спросить:

— Пап, ну скоро мы уже приедем и поиграем?

— Сынок, а разве тебе не нравится просто ехать? Посмотри, как красиво вокруг…

Я последовал совету и прислушался внимательнее к своим ощущениям, а затем осмотрелся.

Свежий весенний утренний воздух, пропитанный влажностью после вчерашнего дождя; поющие невидимые мне птички, вьющие тут и там свои гнёздышки; яркое утреннее солнце, пока ещё не греющее, но уже вполне слепящее; кот Ричик, бегущий вслед за нами в надежде на то, что ему что‑то перепадёт; почки на деревьях, кое‑где уже превратившиеся в белые пахнущие цветы; сочная зелёная трава, так радующая глаз после затяжной зимы, — всё это навевало мне хорошее настроение и жажду действий. Я укатил далеко вперёд, задумавшись об окружавших меня вещах, затем оглянулся назад и увидел папу. Он махнул мне рукой, я махнул в ответ и помчался в обратном направлении — к нему.

— Пап, пап, а мы купим водичку? — Мне просто хотелось что‑либо сказать.

— Если хочешь пить — купим, — улыбнулся папа. — Ты же знаешь, сынок.

— Пап, а Эмиль говорит, что ему родители не покупают воду и он пьёт просто из крана, представляешь?

— Пойми, сын, — папа посмотрел на меня и как будто заморозил меня проникновенным взглядом. Я знал: сейчас последует фраза, которую нужно запомнить и понять. — Не все родители могут себе позволить покупать воду или другие вещи, которые в сиюминутном порыве так нужны детям… Иные же просто не хотят этого делать — ведь им кажется, что это пустая трата денег. Но это вовсе не означает, что они плохие родители. Просто таким видится им мир…

— Ясно, я запишу в голове, а потом обдумаю, хорошо? — Не давая ответить, я озвучил вновь посетившую меня мысль: — Пап, пап, а после магазина и детской площадки мы будем играть в прятки около ДК?

— Почему бы и нет. Всё утро в нашем распоряжении.

— Пап, пап, а потом… потом… мы… — Я растерялся, чего бы я хотел ещё потом. Папа остановился, подал мне знак подъехать ближе к нему, присел на корточки, приобнял меня и сказал:

— Сын, то, что я скажу, очень важно. Запомни это на всю жизнь. — Я весь напрягся, пытаясь понять, как же это — запомнить на всю жизнь.

Меня отвлекали жужжащие и спешащие куда‑то мухи; ползущие под ногами муравьи, добывающие строительные материалы для муравейника; мягкий приятный ветерок, заставляющий трепетать цветки на деревьях и земле; далёкие белые облака, плывущие по чистому голубому утреннему небу… Я оборвал себя от созерцания окружающего мира и с максимально серьёзным видом воззрился на отца. Он, видя метания моего взгляда, ждал сосредоточения. Когда же оно, наконец, наступило, папа сказал:

— Послушай меня внимательно, сынок, — голос отца стал тише и глубже. — Самое ценное, что у нас есть, — это мгновение. Оно неповторимо, оно уходит навсегда, стоит нам только моргнуть. И счастье — оно тоже здесь, в этом мгновении. Не где‑то там, за поворотом, не «когда я вырасту», не «когда куплю», не «когда достигну». А прямо сейчас.

Жизнь похожа на реку: она течёт, меняется, несёт нас вперёд. И мы можем плыть по ней, любуясь берегами, слушая пение птиц, ощущая тепло солнца. А можем всё время смотреть вперёд, высматривая какую‑то особую излучину, где, как нам кажется, будет «лучше». И так проплыть мимо всей красоты, мимо самой жизни.

— Видишь этот самокат? — отец слегка подтолкнул его, и колёса чуть слышно зашуршали по асфальту. — Он даёт тебе радость движения. Вот она, эта радость — в ощущении скорости, в ветре в волосах, в лёгкости тела. Не в том, куда ты на нём доедешь, а в самом катании.

Когда мы говорим себе: «Вот куплю воды — тогда порадуюсь», «Вот доеду до площадки — тогда будет счастье», — мы обманываем сами себя. Мы откладываем жизнь на потом. А потом становится «сейчас», а мы опять ждём чего‑то ещё. Замкнутый круг. Разрыв его — в одном: научиться радоваться тому, что есть. Видеть красоту рядом. Ценить момент. Потому что другого такого момента уже не будет.