Рецензия на роман «Дело о мастере добрых дел»
Роман Любови Фёдоровой «Дело о мастере добрых дел» колоссален – по объёму, эпичности, насыщенности образами, мыслями, чувствами, действиями, противоречиями. Писать о нём подробную рецензию, литературно-критическое эссе – всё равно как плавать без страховки в Саргассовом море: увлечёт и не отпустит, оплетёт и засосёт в свои глубины.
Но представьте, что перед вами не роман, который вы должны «осилить». А сериал, который стоит посмотреть, впитать и пропустить через себя. Такой, как «Доктор Хаус». В обоих сериалах в главной роли – врач с глубокой личной травмой (физической, психологической, духовной), способный превращать боль в мудрость, жертвовать собою ради помощи другим и с головою погружаться в процесс исцеления, вращая целый мир вокруг себя. Оба одиноки, один гениальный диагност (Грегори Хаус у Дэвида Шора), другой – гениальный хирург (Илан у Любови Фёдоровой), оба прихрамывают на левую ногу, первый от боли принимает викодин, второй вступает в контакт с лечебным кубом, высокотехнологичной медицинской станцией.
А ключевое различие между ними в том, что доктор Хаус – неисправимый мизантроп, крепко ушибленный жестоким миром и не нашедший в себе силы принять его как есть; Илан же сознательно выбирает быть добрым в мире ещё более жестоком. Он не «добряк» по натуре, его доброта – не врождённая черта, а сознательный выбор, усилие воли, служение. Он не «делает добро» легко. Он тащит его на себе, как Сизиф тащит в гору камень.
В отличие от доктора Хауса, который одержим желанием проникнуть в таинства болезни, доктору Илану важнее спасти пациента. Об Илане пущен слух, что он дал клятву спасти больше людей, чем погубил его тиран-отец Римерид, Чёрный адмирал. Это неправда, такой клятвы Илан никому не давал, но она определяет его троп служения и искупления. Этот троп рождается не потому, что герой его выбрал, а потому что сам мир выбирает такого героя.
Госпиталь как государство
«Дело о мастере добрых дел» – это медицинский производственный роман в антураже городского фэнтези, с элементами бытового и шпионского детектива, а также стимпанка, технофэнтези и – особенно ближе к финалу – твёрдой, классической научной фантастики. Политическая интрига тоже есть, но она скрывается в напластовании сюжетных линий и в итоге остаётся незначительной. Политические игры вселенского масштаба ворвутся на планету Та-Билан позднее, в следующих книгах цикла «Та-Билан». В этом же романе Фёдоровой интереснее психологические драмы конкретных людей.
Автор относит «Мастера» к детективной ветке цикла. Здесь это верно вдвойне. К собственно детективным загадкам, которым несть числа, добавляются элементы медицинского детектива, где главный подозреваемый и он же пострадавший – сам человеческий организм. Доктор Илан в этом медицинском детективе уподобляется инспектору: он должен распознать болезнь, собрать улики, тщательно их расследовать и в итоге спасти пострадавшего.
Сеттинг мира «Мастера» подробно описан в романе «Путешествии на запад», моё эссе о нём можно прочесть здесь. А основные персонажи перебрались из «Дела о демонах высших сфер», о котором я также писал эссе-рецензию. В том «Деле» Илан совсем ещё юноша, дитя арденнского Болота. Проявив ум, хитрость и силу духа, он отвращает угрозу нашествия пиратов. Губит родного отца, но защищает свой город.
С тех пор прошли пять лет. Илан повзрослел, возмужал и вернулся в Арденну с Ходжера, где отучился на врача-хирурга. Сама Арденна тоже изменилась. Мы больше не увидим Мёртвой пустыни, Грязных пещер и Солончаков. Не полезем в горы Хиракона. Не поплывём к пиратским островам (а я так ждал, надеялся). Мир «Мастера добрых дел» схлопывается до бесплатного госпиталя, который разместился во Дворце-на-Холме. Да, в том самом бывшем царском дворце, где раздавались тяжёлые шаги префекта Мема Имирина, а бархатный голос мятежного адмирала Римерида вещал из темноты, смущая и соблазняя.
Теперь же госпиталь, расположенный во Дворце-на-Холме, превращается в микрокосм государства. Автор последовательно проводит мысль о том, что управление государством и лечение пациента требуют схожих навыков: диагностики, решимости и готовности к риску. Госпиталь – место, где власть (дворец) перепрофилирована в служение (больница). Но тени прошлого (царская семья, Чёрный адмирал) продолжают нависать над больничными палатами.
В госпитале свои законы, своя иерархия, свои больные и целители. Илан лечит тела, но попутно вынужден лечить и общество. Фальшивые рецепты – это признак коррупции. Отравленные конфеты – метод политической борьбы. Или убийство доктора Ирэ – разве это не симптом болезни государства? Она показывает уязвимость госпиталя. Если здесь могут убить своего же коллегу врача, значит, стены не защищают ни от чего. Война не где-то далеко, она уже в палатах. Это подрывает веру в госпиталь-государство как в убежище, что заставляет Илана искать другие опоры – в себе, в медицине, в принятии своей судьбы.
Медицина становится метафорой государственного управления, а исцеление тел – аллегорией попытки исцеления расколотого общества. Инструментами медицины автор сшивает мир Арденны заново.
Госпиталь – зеркало, в котором отражаются все пороки и надежды государства. Больные в палатах – это подданные, требующие исцеления не только от физических недугов, но и от социальной несправедливости. Коридоры больницы подобны артериям власти, где пульс то замирает в политическом бессилии, то учащается в лихорадке заговоров.
Постоянное движение по старым лестницам госпиталя символизирует социальную мобильность, тяжесть подъёма и риски падения. Илан, мастер добрых дел, постоянно поднимается и спускается, но выживает. Чёрный человек, его единокровный брат и тоже врач, но мастер тёмных дел, падает с лестницы и ломает себе шею. Запертые двери кабинета, выбитые двери, ключи от морга – всё это символы доступа к истине и власти. Илан часто оказывается тем, кто открывает или закрывает двери для других.
Повествование построено по принципу «беличьего колеса». Илан постоянно находится в движении: от койки к койке, из операционной в лабораторию и обратно. Эта безостановочная больничная суета задаёт тексту невероятно плотный и нервный ритм. Каждый раз, когда Илан пытается сесть и логически осмыслить детективную линию (пропавшие свинцовые ящики, отравленные конфеты, отрубленная рука доктора Эшты, посланники-шпионы и т.д.), его отрывает от раздумий экстренный пациент. Так читатель вместе с героем чувствует удушающую усталость и напряжение.
Вся атмосфера текста пронизана усталостью Илана. Не физической слабостью, а экзистенциальным изнеможением человека, который видит слишком много боли и смерти, но пропускает всё это через себя и продолжает свой путь.
Язык романа кинематографичен и насыщен. Автор легко переключается между сухой медицинской терминологией, философскими размышлениями героя, чиновничьим канцеляритом и сочным уличным сленгом (особенно в исполнении Гагала и Мыши). Внутренние монологи Илана часто ироничны и горьки – это спасает текст от излишней мелодраматичности.
Время в госпитале течёт иначе, чем за его пределами. Оно измеряется дежурствами и ритмом сердца пациента. Пока в городе гремит оркестр и готовятся к приёму императора, в палате интенсивной терапии идёт борьба за каждый вдох.
Описания природы (снег, шторм, море) даны почти импрессионистски. Контраст между стерильностью операционной и хаосом внешнего мира подчёркивает изоляцию госпиталя как спасительного «ковчега» в потопе безумия.
И чем дальше, тем больше действие замыкается внутри его стен. Внешний мир (сам город, острова, провинция, другие страны) существует лишь как фон или источник угроз. Из самостоятельного персонажа, каким был город в предыдущей книге, Арденна превращается в сцену для драмы нескольких семей. Голос народа, реакция общества на карантин, на войну – все остаётся за кадром. Это сужает эпическое полотно до камерной драмы.
Но Фёдоровой удаётся главное: он заставляет поверить. В то, что госпиталь на холме – это центр мира. В то, что человек со скальпелем может противостоять войне. В то, что доброта – это не слабость, а самая твердая броня. Пусть эта броня тяжёлая, пусть она давит на плечи, но именно она держит человека вертикально, когда вокруг сотрясается мир.
Медицинский реализм
Я вырос в медицинской семье. Мне, если это можно так назвать, посчастливилось изучить мир медицины с разных сторон. Как сыну врача. Как знакомому врачей, многих и разных. Как пациенту – также многих и разных. Как человеку, который два десятка лет ухаживал за больными родителями. И, разумеется, как человеку, который сам по себе плотно интересуется миром медицины, чтобы лучше понимать его, находить пути лечения. Одна из операций, проведённых доктором Иланом, относится к моему случаю, другая – моей мамы. Всё это прошло через меня. Ни один из специальных терминов, которые употребляются в романе, не поставил меня в тупик, не оставил в неведении. «Ты мог бы стать прекрасным врачом». Мне это говорили, и не раз. Да, было бы намного лучше. Наверное, в какой-нибудь иной реальности, альтернативной.
Так что я владею темой, к счастью или к сожалению. И я совершенно потрясён, как она отражена в романе. Мир медицины, мир болезней и лекарств, мир врачей и пациентов – описаны с таким глубоким, профессиональным, но вместе с тем необычайно творческим погружением в материал, что от этого захватывает дух. Ни в одной другой художественной книге за всю жизнь я ничего подобного не видел. Ни у Чехова. Ни у Вересаева. Ни у Булгакова. Ни даже у Камю в «Чуме». Высочайший медицинский реализм – пожалуй, главная черта романа Фёдоровой.
Операции описаны не как магические ритуалы «махнул палочкой – и зажило», а как тяжёлый, грязный, кропотливый и кровавый труд. Шок, переливание крови, риск инфекции, послеоперационные осложнения – всё это подано без прикрас. Запах нашатыря, вид ампутированных конечностей, звук пилы по кости – эти сенсорные детали создают эффект достоверности, который заземляет даже самые фантастические элементы сюжета. Госпиталь пахнет не ладаном, а карболкой и гноем. Это лишает мир романтического флёра, делая его осязаемым и опасным.
Медицинские термины не режут слух, они вплетены в ткань повествования как естественная часть мира. Когда Илан думает о нефрэктомии или анастомозе, это не демонстрация его эрудиции, это способ мышления. Он видит мир через разрезы и швы. А мы видим мир глазами хирурга, для которого тело – это механизм, а жизнь – хрупкий баланс жидкостей и тканей.
Вы спросите – зачем оно такое надо, когда в жизни и без того столько крови, боли, грязи. Это вопрос, на который каждый отвечает себе сам. Значительную часть романа я читал лёжа в больнице. Казалось бы, в больнице лучше отвлекаться на что-нибудь лёгкое, весёлое. А это чтение тяжёлое, оно требует внимания, терпения, сосредоточенности. Но оно невероятным образом мобилизует собственные силы организма. Работа Илана и его коллег, сочувствие их пациентам укрепляли решимость одолевать свои недуги.
И за это также благодарен автору. Она нашла своё – писательское – средство для таких, как я, читателей и пациентов.
Раненый целитель
Раненый целитель – очень сложный архетип. Для автора и для читателя. Он требует особенной самоотдачи. И эмпатии, какой нам не всегда хочется делиться. Прообраз архетипа – кентавр Хирон из древнегреческой мифологии, наполовину человек, наполовину конь, мудрый целитель, учитель героев, который сам страдает от неизлечимой раны.
Илан, по сути, такой же кентавр, персонаж глубоко трагический и одновременно стоический. Его психологический профиль выписан с тщательностью, достойной классического романа воспитания, но с поправкой на то, что герой уже состоялся и теперь проходит через кризис переосмысления. Он возвращается в Арденну не как мессия или завоеватель, а как уставший профессионал, ищущий искупления. Ключевой рефрен, пронизывающий его монологи: «Я не хочу быть царём, я хочу лечить людей». Однако текст неумолимо подводит читателя к мысли, что в условиях Арденны эти две роли неразделимы.
Образ Илана построен на конфликте его идентичностей. Кто он? Доктор, спасающий жизни здесь и сейчас? Следователь-аналитик, «парень из префектуры», способный распутывать сложнейшие дела? Или нежеланный наследник престола, «недогосударь Шаджаракта», несущий ответственность за судьбы тысяч, о которых он даже не знает? Илан не хочет отвечать за тысячи. Он устал. Он хочет спать, есть и лечить. Его героизм – не в желании спасти мир, а в неспособности пройти мимо конкретного страдающего человека.
Илан – это ходячее противоречие. С одной стороны, он воплощение профессионализма: его руки называют «золотыми», ему доверяют сложнейшие операции, он хладнокровен в критических ситуациях. Он и врач, и наставник, и утешитель. С другой стороны, он глубоко травмирован. Он наследник «чёрной крови» Римерида и убийца своего зловещего отца. Двойная психологическая травма становится ключом к пониманию его мотиваций. Его служение медицине – это не просто работа, это епитимья, попытка искупить кровь, пролитую в прошлом.
Дуализм его личности автор подчёркивает через взаимодействие с матерью. В госпитале она – доктор Наджед, строгий главврач, требующая дисциплины. В жизни – госпожа Гедора, царевна, носительница тайн династии, хозяйка Дворца-на-Холме, но пассивная мать, к тому же, неспособная к принятию решений в сложных ситуациях и неуверенная в собственном сыне. Илан вынужден играть перед нею роль то послушного ординатора, то независимого профессионала, то скрытного наследника. Это изматывает его. Долг не позволяет ему отступить.
Но автор избегает пафосных монологов о долге. Вместо этого мы видим Илана, который прячет куб, медицинскую станцию, в уборной, потому что боится его, как боятся заразного инструмента. Этот страх перед собственным даром и перед технологиями, которые он использует, добавляет персонажу глубины. Он в этом смысле инженер, работающий с механизмами, которые до конца не понимает, а цена ошибки – жизнь.
Его отношение к власти парадоксально. Он отвергает трон, считая, что Ардан не выживет под управлением тирана или царя-марионетки. Однако он не может полностью отказаться от своего наследия. Он пугается собственного отражения, видя в нём черты отца. Это классический мотив готического романа (портрет Дориана Грея, тень зловещего предка), но переосмысленный через призму личной травмы. Он боится не внешности Римерида, а потенциала насилия, зашитого в его генетике. Его страх – это страх потерять контроль, стать тем, кто «отрезает» жизни, а не спасает их. Он убил арданского дракона не затем, чтобы самому им стать.
Илан исповедует философию малых дел. Он не может спасти мир, но может спасти конкретного человека. Спасение мира через насилие, как это пытался делать Чёрный адмирал, приводит к катастрофе. Спасение через милосердие – медленное, но устойчивое. В масштабах эпического фэнтези оно часто выглядит как бегство от ответственности. Но здесь мы видим бегство от ответственности… к гиперответственности.
Страх власти, страх развращения силой пронизывает все монологи Илана. Это редкий для фэнтези ход: обычно герои стремятся к трону или принимают его как должное. Здесь же трон воспринимается как болезнь, как проклятие, от которого хочется излечиться или которое нужно изолировать в карантин. Илан хочет лечить государство так же, как лечит пациентов: ставя диагнозы, исключая лишнее, пытаясь найти причину боли. Но, как ни пытается Любовь Фёдорова спрятать своего героя от большой политики в операционной, со временем он понимает, что политическая анатомия сложнее человеческой. Медицинская этика терпит крах перед лицом политической целесообразности.
Илан – Солнце всего четырёхтомного романа, но это звезда в процессе профессионального выгорания. Подобно красному гиганту, расширяясь, – расширяя свою зону ответственности, – он впитывает в себя страдания всех тел системы, которые вращаются вокруг него. Мы видим окровавленные халаты, запах гноя, физическую боль в спине, тремор рук от недосыпа. Усталость Илана повторяется как рефрен, иногда уместный, иногда навязчивый. Но она делает его живым.
Его эмпатия – это не дар, а тяжкий труд. Он заставляет себя жалеть даже тех, кто вызывает отвращение. Быть добрым легко, когда вокруг всё хорошо. А в реальной жизни «трудно не быть злым». Быть добрым, когда вокруг ложь, яд и предательство – подвиг. Илан выбирает этот подвиг ежедневно, и цена этого выбора – его собственное душевное спокойствие.
На протяжении всего романа Илан сопротивляется своему происхождению. Однако к финалу, особенно в сценах допроса старшины Гонта и операции императора, он вынужден признать, принять и использовать наследственный дар – ментальное влияние, «фон», «щупальца». Илан перестаёт бояться своей природы и начинает использовать её как хирургический инструмент. Он принимает свою «черноту» не для власти, а для защиты слабых, тем самым переосмысливая наследие предков.
Трансформация Илана завершается физической метаморфозой – поседением волос. Это классический литературный троп, но в контексте данного романа он обретает новое звучание. Тут уже не просто усталость – это маркер фазового перехода. Илан «сжигает» часть своей жизненной силы, спасая императора. Его седина – знак того, что счёт за чудеса оплачен.
Марти Сью 80+ уровня
То, что Любовь Фёдорова любит своих главных героев, не новость для её благодарных читателей.
В первом «Путешествии» Александр Джел прокачанный по умолчанию супергерой, но всё же у него есть недостатки, он страдает, получает раны и нуждается в поддержке Хапы, кира Хагиннора, своего приёмного отца.
В «Деле о демонах высших сфер» Мем Имирин уже на пороге превращения в Марти Сью: он должен быть самым умным в комнате, самым дальновидным в префектуре и самым удачливым в Арденне; но и у него есть недостатки, он может не всё, не всегда, не один.
В «Деле о мастере добрых дел» процесс обожествления главного героя завершается. Илан причислен к лику Марти Сью, но уровень таланта автора таков, что герой становится Марти Сью высшего, 80+ уровня.
«У нас теперь есть повелитель; он всё знает, он всё видит, всё может», – так говорил о первом консуле Наполеоне Бонапарте знаменитый аббат Сийес. Эти слова стали точной метафорой, отразившей дух наполеоновской эпохи. А здесь – как будто про Илана сказано! Всё знает, всё видит, всё может.
Илан безупречен. Он практически не совершает ошибок. Он может устать, может разозлиться, может быть резким, но он никогда не бывает неправ по сути.
В реальной медицине врач постоянно сталкивается с выбором меньшего зла. Кого спасти сейчас, а кому позволить умереть, чтобы потом спасти других? Илан же обладает даром спасать всех. Доктор Актар? Спасён. Капитан «Грома»? Спасён. Мышь? Спасена. Её рана была смертельной, но рядом оказался император, который благородно пожертвовал Мыши свой протез, и доктор Илан её вытащил. У меня бы Мышь погибла, без сомнения, это стало бы ударом по герою и, возможно, принесло бы ему столь необходимый катарсис. Но Фёдорова не дружит с катарсисами. Она любит, чтобы главный герой неуклонно и ровно шёл от победы к победе. Правда, Адар умирает, но он своё прожил, и это исключение лишь подтверждает правило.
Предрешённость всеобщего спасения уподобляет драму религии и обесценивает её. Медицинскую драму – вдвойне. Если читатель знает, что Илан всегда найдёт выход, потому что он Илан, то где место для страха потери, болезни и смерти? Страх – двигатель триллера и драмы.
Илан не только безупречен, он ещё и умнее всех. В медицине управляет артефактом, который не могли освоить лучшие ходжерские профессора. В политических спорах с киром Хагиннором парирует реплики так, что опытнейший интриган выглядит растерянным новичком. В расследованиях видит связи там, где хвалёная Тайная Стража слепа и глуха. Прежний «парень из префектуры», ставший врачом, оказывается умнее и дальновиднее префекта госпожи Мирир, старшего инспектора Аранзара и младшего, Джениша, всей префектуры, вместе взятой. При Меме такого не было!
Но когда герой слишком компетентен во всех сферах (хирургия, политика, шпионаж, расследования, технологии, и далее везде), его победы перестают восприниматься как заслуга. Они воспринимаются как должное. Я всю книгу тщетно ждал подвоха, момента, когда Илан ошибётся, когда его бесспорные достоинства обернутся против него, когда его скальпель дрогнет, когда в результате его врачебной или человеческой ошибки погибнет кто-либо из близких ему людей, значимых персонажей романа. В живой жизни такие ошибки неизбежны. Их последствия заставляют переосмыслить свой подход к лечению, к себе и людям, а иногда – и к самому себе. Были ошибки у доктора Хауса. Только не у доктора Илана!
Пусть даже не ошибки – стечения обстоятельств, над которым не властен человек. В медицине всякое бывает. Врачи не боги. На операционном столе всегда кто-то и когда-то умирает. Такова жизнь. Если хирург с этим не смирится, он сгорит.
Илан чувствует усталость, но не позволяет себе слабости. Он не пьёт, не уходит в депрессию, никому не мстит, ни на ком не срывается, даже голоса не повышает. Но человеку свойственно испытывать падения, волнения, терять контроль над собой. Ошибки и падения делают героя живым. Отсутствие у Илана моментов настоящей, неконтролируемой слабости – не физической усталости, а духовного надлома – делает его немного манекеном. Мы сочувствуем ему, потому что ему трудно, но мы не боимся за него, потому что знаем: он не сломается. Он слишком правильно собран. Автор, написав живого, настоящего, очень глубокого и сильного героя, которому веришь и сочувствуешь, вместе с тем уподобляет его богу, который не нуждается в вере и сочувствии читателя.
Текст постоянно подчёркивает, что только Илан может это сделать, чем бы это ни было. «Никто не смог бы», «Только ты», «Без тебя всё рухнет». Даже кир Хагиннор, циник до мозга костей, лучше всех понимающий вкус, природу, цену высшей власти и требования к её носителям, на полном серьёзе упрашивает Илана принять регентство над всей империей:
— Я в тебя верю больше, чем наши святоши в Единого, — на прощание тихо сказал Илану кир Хагиннор. — У тебя золотая кровь, золотые руки, золотая душа, ты многих людей спасаешь. Помоги нам. Не отказывайся, пожалуйста.
В такие моменты – а их много – мне, как политологу, становится неловко. Вся история показывает, что «мастера добрых дел», сколько бы умны и велики они ни были, оказавшись на вершине власти, терпят сокрушительное фиаско. Это в больнице добрый доктор лечит-мирит-утешает всех – в большой политике так не получится. Его просто не станут слушать, примут доброту за слабость – и сомнут. Он не сумеет примирить схлестнувшиеся интересы и самого себя – с необходимостью быть жёстким и жестоким, и порой несправедливым. Золотые руки не помогут там, где нужны ежовые рукавицы. Да и с какой бы стати гордым таргам принимать власть регента-чужака с далёкого Ардана? Alter ego кира Хагиннора не может убедить Илана, не может и меня.
Превращение героя в Марти Сью противоречит его образу целителя. «Вы святой!», – восторгается Иланом глупенькая девочка-подросток Мышь, но те же слова звучат и от взрослых, и от умных, от любых. Кстати, интересно, откуда такое преклонение перед «святым» в мире, где религия низведена до полной маргиналии, где люди не испытывают внутренней потребности веровать и каяться, а единственное место в трёхсоттысячной Арденне, где молятся Единому, – крохотная часовенка в порту? В мире безверия само понятие «святости» лишается смысла. Но при этом к телу Илана суеверные тётки прикладывают записочки с молитвами. Так откуда им взяться, если вера забыта?
Попытки заткнуть одним героем все дыры выглядит неубедительно. Он не может быть повсюду, всем, всегда. А что будет, когда он устанет по-настоящему, и свалится? Текст не даёт ответа на вопрос об институционализации добра. Илан лечит симптомы, но не болезнь общества. Он спасает конкретных пациентов, но система, которая калечит людей (рабство, войны, бедность), остаётся нетронутой. Да, он хочет её изменить, но как этого добиться, если считаешь политику «грязной» и боишься принять власть?
Когда всё держится на одном-единственном враче из провинциального госпиталя, это не возвышает героя – это уменьшает мир вокруг него и обесценивает всех остальных персонажей. Могу предположить, что идеализация Илана, по замыслу автора, создаёт эталон, на который будут равняться другие. Но проблема здесь в том, что они – не равняются. Люди не становятся лучше оттого, что один из них – лучше всех. Во всяком случае, автор нам этого не показывает.
Защитный купол над героем
Илан позиционируется как человек из плоти и крови, уставший, хромой, сомневающийся, но при этом автор выстраивает вокруг него защитный купол, непробиваемый для критики и неудач. Главный герой не просто безупречен, вездесущ и всемогущ – он надёжно защищён от всех невзгод. Худшее, что может приключиться с ним, – бытовая травма (случайно обжёгся), которая тут же излечивается очень вовремя подвернувшимся медицинским кубом.
«Вы волшебник!», – продолжает восторгаться Иланом всё та же Мышь. Да, действительно волшебник, но не только в смысле медицинского искусства. Достаточно Илану вступить в дело, кого-либо или чего-либо коснуться, как с ним тут же соглашаются, с готовностью идут ему навстречу, раскрывают свои помыслы и тайны – словно он заворожил их! Чем не волшебство?
Мы с таким знакомы и по предыдущим книгам автора, но тут уже не просто «игра в поддавки». Как сочувствовать герою, если он неуязвим?
Мы не видим его в настоящем, жёстком, жестоком конфликте со средой. Не знаем, как он держит удар. Выдержит ли? Или спасует, сольётся? Пойдёт вразнос? Закуклится, уйдёт в себя? Сломается, как манекен? Роман огромен, но ответов мы не видим. Автор прикрывает своего героя от конфликтов.
«Ты всех устраиваешь! Но это верный признак, что ты что-то делаешь не так», – заметила однажды своему другу-правителю уже моя героиня. Как будто про Илана сказано.
В романе Фёдоровой полностью отсутствуют, словно скальпелем срезанные, мотивы зависти или несправедливости по отношению к гениальному врачу. Никто Илану не завидует, не подсиживает его, не подставляет и не притесняет. Никого не бесит слишком «правильный» доктор. Никто не хочет «проучить» его. Со всеми отношения прекрасные. А с кем бывают недопонимания, сами собою разрешаются. Хотя все люди очень разные. Это потому, что Илан ко всем добр? А мало добрых людей идут ко дну из-за своей доброты?
Я много лет знал врача-хирурга, очень похожего на Илана. Этот доктор спасал мою маму, дал ей ещё полгода жизни, а потом лечил меня. Тот же архетип и троп, что у Илана. Общие черты характера. Разница в том, что над ним не было защитного купола. Он жил в реальном мире, где людская зависть и несправедливость часто побеждают «мастеров добрых дел». Что же с ним случилось? Его съели. Начальство и завистники среди коллег. Где он теперь, не знаю, не могу найти. Был прекрасный врач – и нет его.
Про «Доктора Хауса» речь шла выше. Грегори Хаус – сам по себе ходячий конфликт, и это делает его образ ещё сильнее. Женщина-кардиохирург Тан Цзиюй из новой китайской медицинской драмы «Всё о докторе Тан» – противоположность Хаусу, она не вступает в конфликты, она выше их, но завистники сплетничают, стараются подгадить, с мужем нелады, пациенты бывают буйными, враждебными, непримиримыми. От конфликтов её защищают не создатели сериала – она защищает себя сама, силой характера, профессионализмом и харизмой. Образ доктора Тан подкупает тем, что она достойно делает свою тяжёлу работу, несмотря на все конфликты вокруг неё, а не потому, что никаких конфликтов нет.
Роман Любови Фёдоровой – превосходный образец живой, реалистической прозы. Но выбор автора в пользу безупречного и всемогущего героя, к тому же, априори защищённого от бед, – ставит этот роман на грань «фэнтези меча и колдовства». Где в роли «меча» хирургический скальпель, а «колдовство» – это магическое умение Илана всегда и везде оставаться неуязвимым.
Но важно понимать: истинный конфликт не снаружи, а внутри самого Илана. Не между ним и миром, или кем-либо ещё (в романе нет антигероев), а с самим собой, конфликт его идентичностей. Это в романе главное, и в этом заключается высокая психологическая драма.
Куб против клопов
Между уровнем медицинских технологий и общим уровнем развития местных цивилизаций – пропасть. Автор пытается совместить киберпанк, научную фантастику и современную медицинскую драму с феодальным антуражем, но швы между этими слоями слишком заметны. Устройства, позволяющие пользоваться телепатией, оперировать на расстоянии, использовать жидкие импланты и нанотехнологии, существуют в мире, где связь – гонцы и голуби, а транспорт – это дребезжащие кареты и залатанные парусники.
Если попаданцы-прогрессоры с давних времён поселяются в этом мире, где зримые последствия их деятельности? Если высокие технологии существуют, почему они не изменили общество? Почему нет массового производства жизненно необходимых лекарств? Получается, что высшая медицина доступна лишь единицам, а весь остальной мир гниёт в антисанитарии. Трудно верить в угрозу эпидемии холеры, когда в соседней операционной лечат сердце жидким металлом через ментальный интерфейс. Этот диссонанс вырывает из глубокого погружения в медицинскую драму. Да, он убедительно объясняется ещё в первом «Путешествии» и здесь, в «Мастере», но подаётся как норма, без социального напряжения, без этического конфликта между конфликтующими слоями реальности. Как это согласуется с гуманистическим пафосом книги?
Но даже если абстрагироваться от космических технологий, вопросы остаются всё равно. Доктор Илан проводит в своём госпитале операции на уровне медицины конца XIX, а то и второй половины ХХ века, и при этом госпиталь топят дровами, электричества нет в принципе, его там знать не знают, даже паровые машины неизвестны. Свечи и дрова – это средневековье. Огнестрельные раны не оперируют, потому что их нет, а их нет, потому что нет огнестрельного оружия. Напомню, в нашей реальности оно появилось в Европе в XIV веке, а в Китае ещё раньше.
Возможность читать мысли (Илан, Байро) обесценивает детективную линию. Если можно «почувствовать ложь», зачем нужны допросы, улики и следствие? Зачем нужна дедукция, когда есть «честная портовая вода»? Автор вынужден вводить ограничения («пьяный не поддаётся», «нужен контакт»), чтобы сохранить интригу, но выглядят эти ограничения искусственно. Матёрый наёмник Гонт легко выкладывает всю правду-матку, когда это нужно главному герою.
Илан лечит капитана «Грома» с разрывом печени и кишечника, используя куб. Выглядит это уже не как медицина, а как техномагия. Болезнь перестаёт быть экзистенциальной угрозой – она становится технической неполадкой, которую можно исправить правильным инструментом.
Объяснение работы куба через «золотую кровь» звучит мистически, но маскируются под биологию. «Чистота крови», «нельзя смешиваться с местным населением» – эвфемизмы для евгеники и расовой теории. Автор вкладывает их в уста протагонистов (Хагиннор, Аджаннар) без должной критической дистанции. Они подаются как данность: «Вот люди, созданные, чтобы управлять». Если бы текст подчёркивал трагедию их изоляции, цену «чистоты» (вырождение, одиночество), это работало бы на критику системы. Но это подаётся как констатация преимущества Илана. «Ты особенный, потому что у тебя правильная кровь».
Введение темы «золотой крови» и наследственных способностей управлять технологиями несёт в себе риски скатывания в фэнтези про «избранных». Сперва мы видим, что источник всех чудес, которые творит Илан своим скальпелем, это его ум, талант врача и тяжкий труд. Он поднялся из Болота и всего добился сам. А потом оказывается, что ума, таланта и труда мало – чтобы спасти императора, нужна чистая «золотая кровь». Это скользкое поле, тонкий лёд, вступать на него, по моим ощущениям, не было острой сюжетной необходимости.
Наоборот. Если бы автор подчеркнула, что Илан, не обладая никакой «особой» кровью, способен превзойти всех её выродившихся обладателей (докторов с Хофры) и спасти императора, образ героя от этого бы только выиграл. Сам факт наличия биологического преимущества у «крылатой» аристократии противоречит гуманистическому и общечеловеческому пафосу медицины, который исповедует Илан. «Золотая кровь» умаляет его врачебный подвиг. И это возвращает нас к проблеме идеализации главного героя: получается, он так хорош не потому, что усердно трудится, а потому, что родился «избранным».
***
Disclaimer: Платформа АТ не позволяет публиковать рецензии объёмом более 50000 знаков. Поэтому пришлось разделить текст на две части. Это первая часть. Продолжение здесь.