Улицы разбитых 90-х!

Долговязый капитан Ларин шагал по улице гноящейся ноябрем, и считал разбитые фонари по дороге.

На Сенной снова утонул в луже, размером с Ладожское озеро, бомж Макарыч. На Апрашку завезли шубы, зараженные бешенством. Бананы, хранящиеся в центральном морге вместо товарных складов, впитали слишком много трупного яда, отчего случилось массовое отравление в Адмиралтейском районе. "Мухомор" Петренко сильно лютовал, совсем не глядя на подчиненных поросячьими глазками, — уже третий труп на Боровой: "Идите работайте!.." Старший лейтенант Абдулова слишком черно подводила свои и без того ясные большие очи. 

На календаре был вечный 1997 год и цепкие осенние ветры, стягивающие потрепанного старого, прокисшего зверя по имени Питер... 

Ржавая решётка скрежетала на ржавых петлях, едва не слетая. В брюхе двора, испещренного язвами обвалившейся штукатурки, уже все собрались. 

— Куртку бы сменил, ходишь как подстреленный, — сказал Казанова, запахивая красный шарф через шею. 

— Нос оботри, снова совал всю ночь в очередную... — отрезал Ларин. Казанова загадочно улыбнулся:  

— Я-то совал!.. А вот ты... 

— Георгич, кажется это она. Мы нашли её, — проговорил самый молодой и юркий лейтенант Волков. Майор Соловец подтянулся: 

— Так, мужики, это на ней три трупа. Мы нашли "босса". 

Перед ними стояла слегка потрепанная и помятая "пятёрка". С неба капало ледяное и липкое, под подол ларинской куртки "подстреленного" задувал затхлый ветерок, отдающий мусорным контейнером. 

— Дукалис, у тебя бабы нет, ты самый злой (хоть и добрый) и сильный, открывай капот! — твёрдо настоял Соловец "Георгич". 

— А чё я-то! — старший лейтенант Дукалис с лицом добродушного гоблина только делал вид, что не хочет. На самом деле — рвался в бой. 

Стройная, как лань, Абдулова положила руку на кобуру, Ларин смахивал клейкий дождь, Казанова перестал улыбаться, вспоминая ночные забавы с невской бабочкой, Волков ходил молодыми желваками, а Георгич опустил руку на мощное плечо Дукалиса:  

— Давай... 

Капот "пятёрки" приоткрылся, обнажая красную пасть и россыпь игольчатых зубов. Внутри чавкнула недопереваренная старая дева Петербурга 1895 года рождения. 

— Ленина на броневике видела... — задумчиво констатировал Соловец. 

Ларин на своих длинных ногах-ходулях, встал в боевую стойку. 

— Мужики, если сейчас победим, вырвемся из лимба 90-х! —сказал Георгич. 

— Жаль "Мухомора" не взяли. 

— А ну его! 

* 

Дукалис сразу нырнул под уздечку красного раздвоенного языка и перекусив её, принялся прогрызать путь к рептильному советскому мозгу “пятёрки”. Мощными плечами он расталкивал смыкающиеся челюсти, не ощущая, как режут кожу острые зубы. 

Абдулова, встав в красивую модельную позу, отчаянно палила по кровоточащим вязкой чернотой покрышкам.  

Волков украдкой пожирал симпатичную коллегу глазами, делая вид, что стоит на стрёме в продуваемой свистящим ледяным ветром арке.  

Наконец Ларин с Казановой скакали по крыше автомобиля, пытаясь сломать хребет кровожадной “классике”. 

— Эй, вы! — высунулся из окна третьего этажа гнилого двора-колодца мужик в тельняшке. — Грибов объелись, мусора?! Чё с тачкой творите?! Это ж моя машина!  

— А вот и чародей! Андрюха бери Славку и натяни его там, колдуна этого! 

Ларин длинноногой стремянкой соскочил с крыши, на ходу бросив Казанове: 

— Тащи из чрева Дукалиса обратно за ноги! Он увлекся... Волков! За мной! 

— Мужики, ёпта, я пошутил! — крикнул колдун, сообразив, что бегут по его душу и исчез в окне. 

На квартирной площадке второго этажа на Волкова свалился скользкий омерзительный слизень, залепил рот и начал просачиваться внутрь, сквозь молодые пухлые капитанские губы.  

“Чайный гриб!” — пронзила Ларина мысль. На этот случай он заранее запасся очень сладким чаем. Достал термос и облил им лицо товарища. Гриб отвалился от лица капитана и грустно зачавкал вниз по лестнице.  

— Вот же сволочь! — выругался молодой капитан, ошарашенно хлопая глазами. 

— В глотке не дерёт ничего?.. 

Гриб мог отложить своих личинок. А те, проскользнув в пищевод, скоренько пробуравить себе путь к мозгу и навести морок. Волков потряс головой, мол нет вроде.  

“А что, если мы уже давно прокисаем, погруженные в огромный чайный гриб?..” — отгоняя пугающую мысль, навалился на дверь крепким жилистым телом Ларин. Дверь распахнулась, выпуская едкую, прилипчивую тьму... 

Из этой темноты пахнуло не просто сыростью, а застоявшимся рассолом и старыми газетами «Правда». 

— Ларин, гляди, — прошептал Волков, вытирая липкий чайный след с подбородка. — Там, в глубине... телевизор работает. 

В центре пустой комнаты, залитой едкой тьмой, мерцал «Горизонт». На экране не было изображения — только бесконечный «снег» статического шума, из которого медленно проступало лицо “Мухомора”. Но это был не Петренко. У существа вместо поросячьих глазок были черные воронки, всасывающие в себя остатки питерского ноября. 

— Опять висяк... — донеслось из динамиков вместе с хриплым кашлем. — Опять у вас, орлы, чертовщина на Боровой. 

Ларин почувствовал, как его длинные ноги начинают врастать в гнилой паркет, превращаясь в корни. Тем временем из кухни вышел тот самый мужик в тельняшке. Теперь он выглядел иначе: его кожа была прозрачной, как у медузы, а сквозь ребра просвечивала копошащаяся масса непереваренных бананов из центрального морга, пропитанных трупным ядом. На плечи же была наброшена "бешеная шуба" с Апрашки, истекающая белой пеной из проплешин в смердевшей мокрой псиной шерсти...

— Чайку не желаете, опера? — прочавкал он, поднимая треснувшую кружку, в которой колыхалось нечто серое. — У меня гриб нынче справный, злой. Весь район на нем сидит, от Сенной до самой Лавры. Хлебни из моей кружки и он тебе покажет, почему вам надо остаться в девяностых... 

* 

— Андрюха, у нас труп! — заорал Соловец. 

— Я дурак! Бросай оружие! — ещё громче, с молодецким напором, выкрикнул Дукалис. 

Ларин очнулся, дёрнувшись в испуге: над ним нависал красный шнобель Казановы. С носа скатилась мутная холодная капля и тягуче бухнулась на старую капитанскую куртку. 

— Завязывай соплями своими на меня капать... — недовольно поморщился Андрюха.  

— Живой он, ребята! — расплываясь в обворожительной улыбке, соблазнившей уже не меньше трёх сотен женщин, подмигнул Казанова.  

Лежал Андрюха на разбитом асфальте под сумрачным небом, а наевшийся демонских потрохов Дукалис вопросительно глядел на него добродушной физиономией. 

— Ну что?.. — озвучил за всех вопрос майор Соловец.  

— Нельзя нам дальше, мужики. Показала мне чародейская тьма, что через несколько лет к власти придёт такая отпетая нечисть, что вот эта нынешняя, из девяностых, по сравнению с ней будет, что бесполезный красный нос Казановы рядом со слоновьим хоботом, — он кивнул на выпотрошенную “пятёрку” с хлипкими старушечьими косточками, раскиданными по двору-колодцу, да на полураздавленный чайный гриб, спешащий скрыться в решётке канализации. Абдулова уже придавила беззащитную мякоть каблуком. — И такой она морок наведёт на людей, что туши свет! Присягнут они ей на верность... Нельзя нам отсюда. 

Ларин отогнал устрашающий образ, показанный колдуном. На Спасскую башню насадилось гигантское раздутое нечто —  вроде и человек, потому что в грязных подштанниках, а вроде и нет. Насадилось и давит лыбу, сверкая узкими глазками.

— Менты мы или не менты, в конце концов... — обречённо прошептал Волков. 

— Короче снова: идите работайте! — отрезал Казанова... 

— Следующие лет десять будем слышать от “Мухомора”, — вздохнул Дукалис. 

— Думаю меньше. Чародей дал первую наводку. — Ларин отряхивал свои намокшие джинсы от осенней грязи. 

Четыре пары глаз устремились на него. 

— Есть будто бы какой-то кооператив “Болото” и он... 

Через пять минут Соловец уже бодро скомандовал: 

 — По коням!  

Работа ментам, впрочем, предстояла не быстрая и очень опасная... 

Фото - автора.