Других писателей у меня для вас нет - 30

Установление дипломатических отношений с Парижем изменило содержание пребывания советских литераторов во Франции. Начинается настоящий культурный обмен. Агитация более не является самоцелью, она подразумевается, но теперь идет реклама достижений советской литературы. Писатели читают лекции о советской литературе, рассказывая не только о себе, но и своих коллегах.

Удивительным, что в списке тех, кто посещает Францию, преобладают не партийные или даже пролетарские писатели, а писатели-попутчики. Однако и в этом есть смысл. Здесь и владение языком, манеры и воспитание, позволяющие говорить на одном языке (речь уже не про французский), и, конечно же, претензия на внеидеологический взгляд. Вероятно, предпочтение отдается также тем, кто имел опыт путешествия по Европе еще до 1917 года. У этих писателей есть возможность сравнить свои впечатления, как было и как стало в вырождающейся Европе. Писателей, не обладающих подобным бэкграундом, в Париж тоже отправляли, но, так сказать, в нагрузку, они опять же возвращались и не публиковали записок о путешествии.

Во второй половине 1920-х путешественники посещают и другие города (даже страны), кроме Парижа, ранее он был, как правило, конечной точкой путешествия. Теперь даже случается так, что отдельные писатели проводят за границей больше времени, чем в Москве.

Теперь Европа в советской литературе получает географию. Теперь это отдельные страны, столицы, культуры. У них есть свои особенности, и их познание становится доступно и советским писателям, а через них и читателям. Национальная точка зрения в риторике начинает подменять классовую. Проблема национального характера теперь присутствует в каждом трэвэлоге.

Поездки стараются обставить без официальности, это просто поездка одного писателя по приглашению другого. Советский писатель — это не официальное лицо. Принимающая сторона нередко организовывала слежку за советским литератором, о чем они также писали в своих произведениях.

Советские литераторы в Париже организовали свою организацию и стали печатать свою русскоязычную газету в противовес белоэмигрантским.

Уход от официального формата и агитации потребовал и новые формы для творчества писателей. Ими стали путеводители, где без официальной идеологии, исходя из личного опыта, рассказывалось о других странах. Рассказывалось, естественно, в правильном русле, но это уже другой формат, как скрытая реклама и рекламный баннер, который мы со временем перестаем замечать. Читатель словно совершает путешествие вместе с автором, сравнивая, как у них, описанное путешественником, и как у нас, находящееся в собственной голове. Париж в тексте одновременно выступает и бедным, и богатым, и притягательным, и отвратительным. Другим.

В то же время, например, парижское метро из воспеваемого научно-технического достижения превращается в осуждение неудобств: грязь, плохая вентиляция, некрасивые станции, неудобно. Сюда же и иллюстрация бездуховности и кукольности жизни парижан. Не все приемлют такой подход. Многим критикам по-прежнему нужна агитка, и иного они не воспринимают.

Редко говорят о сходствах, где мальчишки перед синематографом одинаковы, что в Москве, что в Париже. Либо сам кинематограф и его место в жизни общества.

Не могли советские гости Парижа не пройтись по эмиграции. Несостоятельность, провинциальность и убогость в быту — вот что постоянно встречается в описании людей без Родины.

Впрочем сами писатели нередко придавались буржуазному образу жизни, тем паче и НЭП в родной стране.