Пост №1: Может ли болеть душа при творчестве/чтении?

Может ли болеть душа из-за книги?

Испытывали ли вы когда-нибудь чувство, когда читаешь произведение, а в груди пустота, невероятная боль и иногда узнавание? Или когда перечитываешь/вспоминаешь свои старые записи и понимаешь, что тогда было больно, хотелось выть?.. 

Я такое испытал, и это было страшно. Дело было в зиму: я редактировал главу «Тайна Слепой Монахини», чтобы выложить её. Делалось это утром, так как днем мне нужно было кое-куда съездить, а сама глава была обычной, НО один момент выбил меня из колеи... момент с кольцом и запиской к нему. Из-за размышлений, нахлынувших как назло в автобусе, моё сердце было готово разорваться, и это не преувеличение. Я в сознании, пытаюсь успокоиться, но не выходит: перед глазами стоит сцена, как два взрослых плачут, а рядом девочка не понимает, почему те плачут, им же физически не больно. К счастью, отпустило: равномерное глубокое дыхание помогло.

Я считаю, душа при чтении болит только из-за одного: из-за того, что такое действительно могло быть в реальности. 

И здесь важно разделить два понимания боли: авторскую и читательскую. Автор погружён в свой текст и точно знает, на что именно он опирался и имел в виду. А читатель не обязан этого знать, для него текст превращается в нечто необычное и непонятное, но чувствуется, что в нем что-то скрыто из контекста.

Вот, например, что значит прозвище персонажа «Blaubart» (“Синяя борода”)? Автор знает, читатель может и не знать, но почувствует неладное ведь у персонажа даже нет бороды.

Когда болит душа у читателя?

Когда автор не притворяется. Когда герой произведения сталкивается с несправедливостью и не совершает геройства, а просто смотрит и не может ничего сделать. 

Например: сербского мальчика вытаскивают из-под лодки его немецкий мастеровой с жандармами, а мальчик кричит на сербском: «Мама, мама, пустите к маме». А затем герой сухо понимает: а что мог сделать, помочь? Ха-ха, наивно, что он мог сделать.

Или беспризорный мальчик, чья маменька замерзла на морозе (чего ребенок не понимает), угасает в подворотне в канун Рождества, единственное утешение которого — Христова ёлка там.

Или когда понимаешь аксиому: жизнь человека бесценна, но её содержание стоит денег. Особенно детская.

Или драка детей в кабаке, и только один из всей толпы зевак подойдет и спросит, что случилось.

Или чиновник по ошибке не выдаст правильный талон с номером маленького гроба (фактически смерти ребенка), из-за чего мать не может даже увидеть труп своего ребенка...

И тут мы плачем не просто от жестокости, а от узнавания. Такое действительно могло произойти, и не только могло, а именно происходит всегда, да в тиши, да незаметно, но происходит.

А когда болит душа при творчестве? 

Когда сдирается последний защитный слой цинизма. Предложения, которые сжирают душу изнутри, от которых щиплет глаза. И в голове срабатывает защитный алгоритм:

«Прекрати, хватит! Оставь это, брось! Всё равно это никому не нужно! Ты ничтожен, твои конструкции ужасны, ты пишешь только клише! Ты мразь, заставляешь их страдать! За что ты так с ними поступаешь! Ты ублюдок, перешёл на сторону злодея в мыслях... Хватит!».

Я был бы голословным, если не испытывал того же, и поверьте, то, что написано выше, не просто предложение из общего нарратива, а именно что живой крик души, когда я творю и приходится описывать то, что запланировано с защитным слоем цинизма. Те же истории детей и главной героини не дались легко, как автор я прикипел к ним душой, и тут нужно продумывать, как они страдают, за закрытой дверью.

И вот тут рождается парадокс: боль — это признак того, что герои ожили и отделились от авторского «я» как нечто живое.

Боль — это признак жизни. Мёртвая душа не болит.

Поэтому, если сегодня за книгой, музыкой, компьютером у вас защемило сердце... Я могу лишь скромно предположить, что ваша душа жива, дышит и помнит, что такое любовь.

Теперь со стыдом спрошу (но чтобы вам не было стыдно, начну сам):

Какая книга или ваша собственная работа (или её фрагмент) заставляли душу болеть сильнее всего? 

Мой самый тяжёлый фрагмент, как творческого человека:

Концовка произведения «Тайна Слепой Монахини» — сад самой маленькой героини. Магическая встреча сквозь годы: наставницы и её маленькой опекаемой. О том, что даже в том жёстком мире возможна счастливая встреча...

А вот как читательский опыт то: Произведения Глеба Ивановича Успенского, писателя близкого к народническому движению, о тяжелой крестьянской жизни.

Жду ваших историй в комментариях. Поделитесь тем, от чего болела ваша душа?