Многоходовочка

Человечество стремительно мельчает в масштабах планирования. Мы разучились смотреть за горизонт. Наш предел — это дотянуть до пятницы, взять ипотеку на тридцать лет и надеяться, что через год выйдет новый телефон с тремя камерами вместо двух. Мы стали рабами одноходовых комбинаций: нажал кнопку — получил результат. Закинул червяка — вытащил карася. Никакого полета мысли, никакой интриги.

Именно поэтому я так ценю свои утренние прогулки по старому бетонному пирсу. Там, среди крикливых чаек, запаха гниющих водорослей и солярки, еще можно встретить титанов стратегического планирования.

В то утро на самом краю волнореза сидел Аркадий Петрович. В нашем дачном кооперативе он слыл человеком со странностями: никогда не копал огород сам, а просто рассыпал по весне мелкие монеты, после чего соседские дети перекапывали ему участок в поисках клада до состояния идеальной пашни.

Сейчас Аркадий Петрович занимался делом. Он восседал на брезентовом стульчике и с видом ювелира, гранящего алмаз, крошил в серое утреннее море нарезной батон. Рядом с ним на бетоне не было ни удочек, ни лески, ни садков. Инвентарь ограничивался термосом с шиповником и багром.

Это был не просто багор. Это был двуручный, выкованный из неопознанного сплава инструмент судного дня. На его деревянном древке, замотанном синей изолентой, виднелись зарубки, а сам металлический крюк был заточен так, что им можно было оперировать на открытом сердце.

Я подошел тихо, стараясь не спугнуть момент. Вода внизу напоминала кипящий бульон. Сотни, тысячи мелких рыбешек размером со спичку устраивали гладиаторские бои за каждый углеводный мякиш.

— Доброе утро, Аркадий Петрович, — произнес я, становясь рядом. — Кормите мелочь? Приобщаетесь к философии святого Франциска?

Аркадий Петрович не вздрогнул. Он методично отщипнул кусочек ровно в два кубических сантиметра и отправил его в пучину. — Прикармливаю, — глухо ответил он. — Красиво, — согласился я, косясь на зловещее оружие у его ног. — А багор вам зачем? На случай, если на ваш батон позарится залетная белая акула или водолаз?

Аркадий Петрович перестал крошить. Он медленно повернул голову. На его лице читалась та бесконечная, вселенская усталость, с которой доктор наук смотрит на студента, написавшего в курсовой, что Земля покоится на слонах.

— Зря усмехаетесь, молодой человек, — его голос звучал как лекция в пустой аудитории. — Ваша проблема в линейном мышлении. Вы видите батон и видите малька. Вы не видите картину в объеме. Природа — это идеальный математический алгоритм. На хлебобулочное изделие, как вы изволили заметить, сбегается атерина и тюлька. Образуется плотное облако биомассы. На шум и суету этого облака из глубины неминуемо поднимается ставрида. Ставрида, в свою очередь, начинает активно питаться, теряя бдительность.

Он отпил из термоса, сделал паузу, давая мне переварить информацию. — Эта возня, — продолжил он, — вызывает акустический резонанс, который улавливает пеламида. А пеламида, мой юный друг, это уже красная тряпка для солидного, высокомаржинального хищника. Включается эффект пищевого мультипликатора.

Аркадий Петрович поправил очки и ткнул пальцем в бурлящую воду. — Верите или нет, вчера около четырех часов пополудни на этом самом месте я вытащил тунца. Семьдесят восемь килограммов чистого мышечного волокна. Багор еле выдержал. А поймал я его, если отследить цепочку до исходной точки, на батон «Городской» за сорок два рубля. Коэффициент рентабельности инвестиций можете прикинуть сами. Уолл-стрит нервно курит в стороне.

Я завороженно смотрел на воду. Там по-прежнему плескалась только жалкая килька, но теперь сквозь эту суету мне мерещились тени гигантских левиафанов, послушно идущих на запах подмосковного хлебозавода.

— Это гениально, — искренне выдохнул я. — Значит, сегодня вы снова закладываете фундамент для тунца?

Аркадий Петрович брезгливо стряхнул крошки с колен и начал неспешно складывать свой стульчик. — Нет. С тунцом мы закончили. Морозильный ларь забит под завязку, жена ругается. Сегодня я здесь просто отдыхаю душой. А завтра мы с мужиками в тайгу едем. На медведя.

Я автоматически перевел взгляд на недокрошенный кусок хлеба. — С батоном? — по инерции спросил я.

Лицо Аркадия Петровича исказила гримаса физического страдания. Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему забивать гвозди микроскопом. — Не говорите глупостей, — процедил он сквозь зубы. — Батон в хвойном лесу не работает, там другая кислотность почвы и иные пищевые паттерны. Медведя мы будем брать на кузнечика.

Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. — На кузнечика? — переспросил я севшим голосом. — Обычного зеленого? — Именно, — кивнул стратег, бережно беря в руки свой титановый багор. — Логика процесса безотказна, как швейцарские часы. Берется крупный, сочный кузнечик. Сажается на открытый пенек у болота. На кузнечика неминуемо прыгает голодная лягушка. На лягушку из травы делает бросок гадюка. Возникает локальный конфликт биовидов.

Аркадий Петрович вошел в раж. Его глаза горели холодным огнем расчетливого безумца. — На шипение гадюки из подлеска выходит барсук. Барсук — животное агрессивное, начинается возня. На запах барсука и шум драки прибегает стая бродячих собак. Собаки поднимают лай на весь лес. Этот несанкционированный митинг раздражает секача, который отдыхает неподалеку. Вылетает кабан. Начинается форменная бойня, треск веток, визг. И вот на весь этот праздник жизни, чтобы навести порядок в своих угодьях, выходит разбуженный, крайне недовольный медведь.

Он закинул багор на плечо, как ружье, и поправил кепку. — А дальше, молодой человек, все по отработанной схеме... Главное — вовремя убрать кузнечика, чтобы не спугнуть фазу.

Аркадий Петрович развернулся и чеканя шаг пошел в сторону дач. Я остался стоять на пирсе, глядя, как мелкая рыбешка доедает остатки батона, и с ужасом думая о том, что где-то в лесу сейчас прыгает ничего не подозревающее насекомое, на котором уже сошлась судьба целого медведя.