Капля прекрасного. Впечатление от книги Э. Ажара «Вся жизнь впереди».

Сегодня, когда полмира воюет, когда у каждого своя правда и каждая сторона уверена в собственной справедливости, когда идеи — политические, религиозные, национальные — становятся оправданием насилия, возникает простой и неприятный вопрос:  Что вообще остаётся от человека?

Когда вокруг убивают во имя смысла, истины и справедливости, сама способность к любви начинает исчезать.

И тогда остаётся только одно — обращаться к тому, что в человеке не зависит ни от идеологий, ни от флагов.

Для меня каплей прекрасного и настоящего стало погружение в книгу Э. Ажара «Вся жизнь впереди».

Сначала об авторе

Ромен Гари (1914–1980).

Его настоящая фамилия — Роман Кацев. Родился в Вильне (тогда Российская империя, сегодня Вильнюс), вырос в Польше, затем переехал во Францию.

Французский писатель, дипломат, военный лётчик. Участник Второй мировой войны, служил в авиации Свободной Франции.

После войны работал консулом Франции в разных странах (в т. ч. в США).

Получил Гонкуровскую премию за роман «Корни неба» (1956).

Написал роман «Вся жизнь впереди» (1975) под псевдонимом Эмиль Ажар.

И снова получил Гонкуровскую премию — что запрещено правилами (один автор может получить её только один раз).

Это единственный случай в истории, когда один человек получил премию дважды — благодаря тому, что его личность была скрыта.

Как видим, он прожил яркую жизнь, полную впечатлений и поприщ, что лично мне симпатично.

Он прожил, по сути, три жизни:

Роман Кацев (происхождение),

Ромен Гари (признанный автор),

Эмиль Ажар (новый, «чистый» голос).

Когда Гари «исписался», как утверждали критики, он стал никому неизвестным Эмилем — и снова победил.

Этот факт важен:

Гари показал, что имя, статус и происхождение влияют на восприятие сильнее, чем сам текст. ( актуальненько согласитесь) 

Ещё раз — о ценности всех премий.

Увы, после смерти жены он застрелился в 1980 году. Ярко горел всю жизнь. И в записке написал: «Я всё сказал».

Теперь немного о книге

Это история мальчика Момо — сына проститутки, растущего в парижском Бельвиле.

Его воспитывает мадам Роза — старая еврейка, пережившая Освенцим и содержащая нелегальный приют для детей проституток. 

Вокруг — странный, почти невозможный мир: арабы, евреи, африканцы, беженцы, трансвеститы, бывшие узники лагерей, люди, выжившие там, где выживать невозможно.

Маленький Вавилон. Но в отличие от мифического, здесь смешались не только языки — здесь смешались судьбы, боль и способы выживания.

Это книга о дне. О самом низком уровне человеческой жизни.

Но парадокс в том, что именно там проявляется то, что выше всего:

не идеи,

не религии,

не принципы,

а Человечность.

В книге детально описано дно бытия и ужасы жизни — но так, что они вызывают не отвращение, а чувство сострадания и желание вмешаться, помочь, облегчить. И это у Ажара получилось — очень сильно.

Еврейка мадам Роза - бывшая проститутка, чье тело и душа истерзаны прошлым. Её иррациональный страх, её «дыра» (укрытие в подвале) -  это незаживающее эхо Холокоста. Но поразительно то, как она справляется с этой травмой. Жертва геноцида воспитывает маленького мусульманина Момо в его родной вере, чтобы не отрывать его от корней. Это делает их связь сакральной: она лечит ужас прошлого любовью к тому, кого внешний мир привык считать «естественным врагом».

Хотя его мать мусульманку убил её же сутенёр и одновременно отец Момо,  мусульманин.

Момо верит в Аллаха  и при этом считает её своей матерью и готов перерезать глотки всем за неё.

Он добывает пропитание воровством. Говорит на арабском, идише и французском.

Знает еврейские молитвы и помогает ей молиться.

Хотя она — всего лишь женщина, которая за деньги присматривала за детьми проституток.

И не бросала их даже тогда, когда за них переставали платить годами.

Проститутки того времени не могли иметь детей — по закону их отбирали, и они были вынуждены отдавать их в такие нелегальные приюты.

Мадам Роза  в прошлом проститутка, прошедшая через ад Освенцима и вынужденная выживать.

Они это так и называют — бороться за жизнь.

Но в ней — столько лучшего, что есть в еврейских матерях.

И вокруг них — такие же люди: 

Мадам Лола — трансвестит, полный доброты и заботы.
Торговец коврами из Алжира, знавший Виктора Гюго и Коран наизусть и научивший Момо читать и писать.
Валумба — африканский шаман, главное качество которого - доброта.
Грузчики — братья арабы, поднимавшие и спускавшие больную мадам Розу на седьмой этаж, просто чтоб она на мгновение насладиться чистым воздухом и увидеть текущую своим чередом жизнь вокруг.
Врач Кац, лечащий всех без исключения.
Священник Андре.

Каждый со своей верой.
Каждый со своей правдой.
И все — вместе.

Чтобы вы почувствовали этот горький и  трогательный  воздух Бельвиля, ниже отрывки из книги:

- Сколько у нас осталось денег?
— Мадам Лола подбросила нам сто франков. И еще даст. Она борется за жизнь будь здоров.
— Лично я ни за что не пошла бы работать в Булонский лес. Там даже вымыться негде. На Центральном рынке — вот там гостиницы высокой категории, с гигиеной. А в Булонском лесу так даже опасно из-за всяких маньяков.
— Да с любым маньяком мадам Лола расправится одной левой, вы же знаете, она была чемпион по боксу.
— Она просто святая. Не знаю, что бы с нами без нее сталось.
После она захотела прочесть еврейскую молитву, как ее учила мать. Я не на шутку перепугался, подумав, что она впадает в детство, но перечить не решился. Вот только ей никак не удавалось вспомнить слова из-за размягчения мозгов. Она когда-то учила этой молитве Мойше, и я тоже ее выучил, потому что терпеть не мог, когда они занимались чем-нибудь без меня. Я затянул:
— Шма исраэль аденои эло-хейну аденои экхот бурух шейн квейт малхуссе лоэйлем боэт...
Она повторила это за мной, а потом я пошел в уборную и триЖды сплюнул: «Тьфу, тьфу, тьфу», как делают евреи, потому что молитва была не из моей религии. Мадам Роза попросила меня одеть ее, но у меня силенок не хватало, и я отправился в черное общежитие, где нашел мосье Валумбу, мосье Сокоро, мосье Танэ и других, чьих имен я вам назвать не могу, потому что они все там очень добрые.

- Мойше, чье дело вообще было десятое, захныкал — только этого мне и не хватало.
— Мойше, что тут происходит? Мне врут? От меня что-то скрывают? Почему он плачет?
— Да пропади оно все пропадом. Евреи вечно плачутся, мадам Роза, уж вам-то это положено знать. Им даже стену для этого построили, черт побери.

- Мосье Хамиль, мосье Хамиль! — просто так, чтобы напомнить ему, что есть человек, который его любит и знает его имя, и что оно у него еще есть.
Я побыл с ним еще, давая пройти времени — не тутошнему, французскому, а которое идет медленно.

— Инш’алла, — произнесла мадам Роза. — Скоро я умру.
— Инш’алла, мадам Роза.
— Я рада, что умру, Момо.

- У мосье Хамиля под рукой всегда была его любимая Книга Виктора Гюго, но у него в голове все смешалось, и он считал, что это Коран, потому что у него было то и другое. Некоторые куски в них он знал наизусть и говорил как по писаному, но вечно путал. Когда я ходил с ним в мечеть, где мы оба производили прекрасное впечатление, потому что я вел его, как слепого, а у нас слепые на очень хорошем счету, он то и дело ошибался и вместо молитвы декламировал: «О поле Ватерло! Печальная равнина!» — и тогда присутствовавшие там арабы жутко удивлялись, настолько это было не к месту. А у него аж слезы выступали на глазах от религиозного рвения. Он был великолепен в своей серой джеллабе и с белой гальмоной на голове и молился, чтоб его хорошо приняли на небесах.

- Мосье Валумба с родичами поднялся к нам в один из вечеров, когда мадам Роза была в очередной отключке и с тупым видом сидела в кресле. Они все были полуголые и выкрашенные в разные цвета, а лица размалеваны как не поймешь что, чтобы устрашить демонов, которых африканские рабочие привозят с собой во Францию. Двое из них уселись на пол с барабанами в руках, а трое остальных пустились вокруг мадам Розы в пляс. Мосье Валумба играл на каком-то совсем особенном музыкальном инструменте, и всю ночь у нас творилось такое, что лучше и впрямь в Бельвиле не увидишь. Но все оказалось попусту, потому что на евреев это не действует, и мосье Валумба объяснил нам, что тут дело в религии. Он считал, что религия мадам Розы противится и делает ее недоступной для излечения.

- Теперь отец Андре уже умер от обрыва сердца, но я думаю, что не сам, ему это устроили. Я вам раньше о нем не говорил, потому что мы с мадам Розой не совсем по его части. Его послали в Бельвиль миссионером, заботиться об африканских рабочих-католиках, а мы не были ни тем ни другим. Он был очень добрый и всегда держался немного виновато, словно знал, что его ведомство есть в чем упрекнуть. Я останавливаюсь на нем потому, что он был славный человек и, когда умер, оставил во мне добрую память.

- Я даже пообещал ему, что если он поместит мадам Розу в больницу, а меня — в Призрение, то будет иметь дело со всеми евреями и арабами Бельвиля за то, что помешал нам возвратиться на землю наших предков. Я выложил ему полный набор, пригрозив, что ему кое-что отрежут и запихнут в пасть, как это всегда делают еврейские террористы, а хуже этого ничего быть не может, если, конечно, не считать моих арабских братьев, которые сражаются за право распоряжаться собственной судьбой и возвратиться к себе на родину, и если он свяжется с мадам Розой и со мной, то будет иметь дело с еврейскими и арабскими террористами вместе взятыми, и пусть тогда пеняет на себя.

- Ты всегда был для меня маленьким мужчиной. Никого другого я никогда по-настоящему не любила. И вот я считала года и боялась. Я не хотела, чтобы ты вырос слишком быстро. Прости меня.
Тут я поцеловал ее и, не выпуская ее руки из своей, другой обнял ее за плечи, как будто она была женщиной. Потом пришла мадам Лола со старшим Заомом, и мы ее приподняли, раздели, разложили на полу и помыли. Мадам Лола попрыскала ей везде духами, мы надели на нее парик и кимоно и уложили в чистую постель, и видеть это было одно удовольствие.

И вот что во мне рвётся написать
Эти люди — пример того, как можно, сохраняя свою религию и убеждения, не перечёркивать в себе любовь и человечность.
Не смешивать всё в одну кучу, не предавать себя  и при этом не терять человека в себе.
Потому что есть внутренняя сила, которая, не побоюсь этого сказать, выше любой религии и любых принципов.
Имя ей — Любовь.
А её высшее проявление —
ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.

P.S. Я понимаю, что книга во многом идеализирована, но важно помнить: многое в ней взято из невероятной, почти невозможной жизни самого автора. И всё же, разве не одна из главных целей литературы — подсвечивать прекрасное даже там, где его, казалось бы, быть не может?