Анатомия как искусство

Человек — венец творения. Звучит гордо. Но если снять с этого венца костюм, галстук и кожный покров, останется конструкция, вызывающая массу вопросов к инженеру. Триста костей при рождении. Двести шесть у взрослого. Куда деваются остальные девяносто четыре по мере взросления — наука тактично умалчивает. Видимо, рассасываются от стресса.

Студент-медик на первом курсе обязан знать этот костный конструктор наизусть. На латыни. С закрытыми глазами.

К зимней сессии студент перестает быть мыслящим существом. Он превращается в функцию. Сон заменяется кофеином. Еда — конспектами. На третьи сутки непрерывной зубрежки остеологии границы между прекрасным и безобразным стираются. Человек начинает видеть кости везде. В рисунке обоев. В ветках деревьев. В лице вахтерши.

Экзамен по анатомии принимал профессор Аристарх Павлович. Человек, чье лицо само по себе являлось прекрасным пособием по строению лицевого скелета, настолько плотно оно обтягивало череп. За сорок лет преподавания Аристарх Павлович видел всё. Он видел студентов, которые искали ключицу в районе пятки. Он видел людей, уверенных, что ребра нужны исключительно для того, чтобы там болело после зарплаты.

Я вошел в аудиторию. Запах формалина ударил в нос, окончательно погрузив сознание в туман. — Тяните, — коротко сказал профессор, глядя в окно.

Я вытянул билет. «Строение черепа. Особенности, функции, отверстия».

Аристарх Павлович кивнул на стол, заваленный наглядным материалом. — Берите препарат. Анализируйте.

Костей на столе было много. Они белели в электрическом свете, как зубы недоброжелателя. Мой мозг, работающий в аварийном режиме, послал руке сигнал: найти самую крупную и сложную деталь.

Рука потянулась и уверенно легла на массивную конструкцию, напоминающую чашу с широкими краями. Я взял ее. Повертел. В ней были большие пустые отверстия. Была симметрия. Был размах.

Я встал в позу мыслителя. Вытянул руку с костью вперед.

— Перед нами череп, — загробным голосом начал я.

Аристарх Павлович вздрогнул. Он медленно повернул голову от окна. Его взгляд сфокусировался на предмете в моих руках.

— Продолжайте, — тихо, почти шепотом попросил профессор.

— Данный череп, — я погладил кость, — поражает своей фундаментальностью. Он широк. Он основателен. Сразу видно, что при жизни этот человек обладал огромным, я бы сказал, всеобъемлющим умом. Мозговая коробка здесь имеет форму лохани. Это говорит о том, что мысли в эту голову не просто приходили. Они туда сливались.

Профессор снял очки. Достал платок. Начал медленно протирать стекла.

— Обратите внимание на глазницы, — я ткнул пальцем в огромные запирательные отверстия. — Они гигантские. Этот человек смотрел на мир широко открытыми глазами. Я бы даже сказал, зияющими. Взгляд его был тяжел и непреклонен. Вероятно, он работал в налоговой инспекции. Или был вашим коллегой по кафедре, Аристарх Павлович.

Аристарх Павлович перестал протирать очки. Он замер.

— Что касается лицевого отдела... — я нахмурился, поворачивая кость. — Тут мы наблюдаем парадокс. Лицо полностью отсутствует. Нет ни носа, ни надбровных дуг. Челюсть также не наблюдается.

— И какой же вывод вы делаете, коллега? — голос профессора прозвучал глухо, словно из склепа.

— Вывод очевиден, — уверенно отчеканил я. — Это тупиковая ветвь эволюции. Homo sapiens молчащий. Человек, который не тратил энергию на мимику и разговоры. Он всё держал в себе. Вся его жизненная сила концентрировалась вот здесь, в этом мощном костном кольце. Он не говорил. Он... присутствовал.

Повисла пауза. Такая плотная, что ее можно было резать скальпелем. Профессор надел очки. Внимательно посмотрел на меня.

— Скажите, — проникновенно начал Аристарх Павлович. — А вас не смущает наличие вертлужной впадины на месте уха вашего «мыслителя»? И тот факт, что его «глазницы» плавно переходят в седалищный бугор?

Я посмотрел на кость. Туман в голове рассеялся. Мощные «глазницы» вдруг сжались. «Черепная коробка» в форме лохани обрела предательски знакомые очертания.

В моих руках покоился таз. Обычный, классический, мужской таз. Та самая деталь, которой мыслят те, кто не доучил анатомию.

Я положил препарат на стол. Тихо. Без резких движений.

— Вы знаете, — Аристарх Павлович откинулся на спинку стула и сцепил пальцы. — В медицине бывают ошибки. Можно перепутать аппендицит с гастритом. Это опасно, но бывает. Но перепутать вместилище разума с местом, откуда растут ноги... Это, молодой человек, уже не ошибка. Это мировоззрение.

Он взял мою зачетку.

— Вы гений, — с грустью констатировал профессор. — Вы сумели философски обосновать то, что большинство людей делает интуитивно. Вы думаете тазом и смотрите на мир седалищными буграми. Медицина для вас слишком узка. Вам не в хирургию надо. Вам прямая дорога в современное искусство.

Зачетка скользнула по столу.

Прошло пятнадцать лет. В хирургию я не пошел. Аристарх Павлович был абсолютно прав. Я нашел свое призвание. Недавно в Париже открылась моя персональная выставка. Центральная инсталляция называется «Взгляд изнутри». Это гигантская, отлитая из бронзы тазовая кость, внутрь которой вмонтированы зеркала.

Критики в восторге. Они пишут о деконструкции телесности и смелом вызове классической форме. Они стоят перед бронзовыми ягодицами и видят там лицо эпохи. И только я знаю, что это лицо налоговика, который очень тяжело и основательно думал.