Экстремальный спорт или ремонт после 50-ти

В двадцать лет экстрим – это прыгнуть с тарзанки в пропасть. В тридцать – поехать в отпуск дикарями. В сорок – взять ипотеку. А после пятидесяти настоящий, бескомпромиссный хардкор начинается с невинной женской фразы:

– Дорогой, нам просто необходима новая кухня!

Женское «просто» в этой Вселенной обладает разрушительной силой в несколько мегатонн в тротиловом эквиваленте.

Начиналось всё довольно безобидно.

С заявки в «Мособлгаз». Это во времена развитого социализма любой, даже самый безрукий мужик, мог перекрыть на кухне краник и, вооружившись гаечным ключом, а где-то и просто отверткой, легким движением руки открутить штуцер, а где-то и обычный хомут (если не проволочку) и отсоединить шланг.

Нынче времена иные. Высоких технологий и диктатуры пролетариата… ой, это не отсюда… диктатуры капиталистического права. Где нет монополий, но шланг открутить может только человек из «Мособлгаза» за каких-то символических 1100 рублей. Через ДВЕ НЕДЕЛИ после заявки!!!

Но все проходит, прошел мимо нашей газплиты и бодрый молодой человек, крутнув в умелых ловких пальцах разводной ключ. Мгновение – и свершилось чудо – шланг отсоединен! Дааа! Можно разбирать старую мебель. 

Вооружившись «шуриком» я открутил пару десятков шурупов и вынес на лоджию видавшие виды столы и шкафчики организовав там филиал кухни с однокомфорочной электроплиткой. Ничего, ради новой кухни можно потерпеть временные неудобства.

Зайдя в опустевшее помещение, жена критически оглядела стены и категорически заявила, что старую пластиковую декор-панель тоже надо снять – «она не гармонирует с ее внутренним фен-шуем».

– Б… удет сделано, милая!!! – моя пятая точка взвыла, почувствовав приближение огромного жирного пушистого северного зверька! 

Я поддел панель монтировкой, и на нас рухнула история. Под пластиком обнаружился культурный слой, достойный раскопок Трои: гламурный розовенький советский кафель, посаженный на цемент марки 500 замешанный на масляной краске. Противоположная стена оказалась оклеена в три слоя обоями. Вместо клея использовались слезы строителей коммунизма – густые и суровые. Бумажные свидетели этапов большого пути намертво въелись в стены... в самом сердце которых таилась Она. 

Проводка!

Древняя, как окаменелое дерьмо мамонта, и хрупкая, как фарфоровая ваза времен династии Цин. Стоило на неё пристально посмотреть, и изоляция осыпалась с тихим шорохом, обнажая уставший алюминий.

– Мдя… Тут нужен капитальный ремонт, – печально констатировал я, все острее чувствуя нарастающее жжение где-то чуть ниже поясницы.

Так я открыл для себя мир возрастного экстремального спорта.

Первой дисциплиной стало «Восхождение на стремянку по Северному склону». Раньше я взлетал на неё горным козлом. Теперь подготовка к подъему напоминала сборы на Эверест. Три ступеньки вверх – и вот она – родимая одышка! Хьюстон, у нас проблемы с кислородом. На высоте полуметра над уровнем линолеума меня настигла горная болезнь: легкое головокружение и философские мысли о бренности бытия.

Спуск оказался не менее экстремальным и стремительным, как болид «Формулы-1» на финишной прямой. Когда я потянулся шпателем к потолку, вестибулярный аппарат сказал: «Я устал, я ухожу». И я, взмахнув руками, аки гордый птиц орел, увидевший добычу, с громким клекотом: «Б….аааа!», – вырывающимся из сведенного судорогой горла, рухнул вниз.

Приземление вышло мягким – аккурат на мешок с «Ротбандом». Мешок возмущенно ответил облаком белой пыли, превратив меня в мгновение ока в седого старца.

Я поднялся. Руки тряслись. Сердце раненой птицей пыталось вырваться из клетки ходящих ходуном ребер. Тонометр, который теперь лежал в ящике с инструментами между пассатижами и рулеткой, показал 170 на 100. «Нормальный полет», – подумал я, привычно закидывая под язык таблетку Капотена. 

Поняв, что с мамонтовой проводкой мои нервы не справятся, я вызвал профессионала.

Пришел пожилой основательный узбек с перфораторами размером с гранатомет. Обрисовал ему задачи, объем работ, договорился о цене и мой новый знакомый представившийся Фарухом, нахмурив кустистые брови, кивнул начинающей лысеть головой, буркнул:

– Якши, – и вонзил в стену бур с коронкой для подрозетников.

Дом затрясся. Квартира наполнилась звуком взлетающего «Боинга». Но работа пошла. В деле профессионал. Можно спокойно придаться написанию шестой книги «Скитальца». (Кстати первая здесь: Скиталец среди миров)

Несмотря на царящий в квартире хаос, пальцы летали по клавиатуре, мысли нью-романом растекались по монитору. И вдруг – хрясь, хрусть, треск, вспышка, похожая на рождение сверхновой, и абсолютная, звенящая тишина.

Я заглянул на кухню. Узбек в зарождающихся сумерках светил телефоном на стену, бормоча:

– Анан сегин. Хозяин, я тут распаечный коробка попал. Видишь. Не видно ее было.

Подойдя ближе, я увидел картину, достойную кисти Сальвадора Дали. Трудолюбивый сын узбекского народа умудрился найти вслепую старую, замурованную еще при дорогом нашем Леониде Ильиче, распаечную коробку и мастерски, с ювелирной точностью, намотать её содержимое на бур. Профи, чё! 

Весь нервный узел квартиры – фазы, нули, земля (которой отродясь не было) сплелись в тугой алюминевый ком на вращающейся пике бура.

– Всю проводку менять надо, – резюмировал специалист, стряхивая осыпающиеся провода, – совсем плохой проводка. 

Вечером мы с женой сидели в коридоре на рулоне линолеума. В квартире не было света, пахло озоном, цементной пылью и карвалолом. Я пил остывший чай из термоса и чувствовал себя настоящим выживальщиком-экстремалом.

– Слушай, – вдруг сказала жена, прижимаясь ко мне и задумчиво глядя в темноту. – А давай в следующем году в прихожей ремонт сделаем? Просто тут тоже декор панель. Не люблю я эти тараканьи домики...

Мое сердце радостно ёкнуло, а тонометр в ящике с инструментами, кажется, тихо пискнул от ужаса.