We've Found A Way To The Sun
Автор: Ричард ДесфрейИ он наведался туда ещё раз. И ещё один, но уже не по долгу службы. Вольные чтения, безвольная глухота, ведь он не мог внимать ничему, кроме этих серых глаз, что сначала упорно пытались сделать вид, будто его не замечают, а потом внезапно так пронзили его прямым, как луч, взором, что зал раздвоился от предательских слёз. И, вновь обернувшись к лектору, она слегка похлопала рукой по аудиторной столешнице: сядьте поближе. Он протискивался столь упорно и медвежато, что чуть не упал, подбитый несущимися со всех сторон понуро-завистливыми взглядами угреватых лиц. И вот она, совсем рядом. Невидимые лучи тепла, исходящие из-под ткани платья, опаляют его лицо, распаляют сердце. Кипучее, знойное молчание, как в школьное время, не хватает лишь шуршания шоколадочной золотинки под партой. И снова вы. И снова я. Но не на кафедре. Честно говоря, мне там и не место. Вот уж не думала, что лейтенантам интересны лекции по антропологии. Ну что вы, изучать людей очень интересно. Особенно, особенно, ну скажи же: вас. Улыбка с поджатием губ, ямочки, гортензиевое рдение. И, осмелев, пошёл в банальность: я будто видел вас уже. В прошлом году, в Мариенбаде? И тут же стушевался, не поняв: я никогда там не был… Столь же загадочный смешок. И к концу сорокапятиминутной скуки они уже обменялись номерами.
Как ни странно, она написала первой, но возросший оптимизм его вскорости угас, будучи раздавленным будничной сухостью без малейшего флёра той искрящейся внутренней необъятности, что он ей так поспешно приписал. Ниочёмные беседы, её неизменная жовиальность, казавшаяся пустой и направленной куда-то мимо него, обсуждение биографий, деталей, учёбы, службы, вне всякой конгруэнтности с его свирепо восстающей на её голос плотью, кондовые пожелания спокойных ночей и добрых утр, монашеская строгость, оставляющая по себе зевоту и тёмные колодцы разочарования — в себе, но часто и в ней. Я хочу вас поцеловать. Что? Зачем? Не знаю (знаю, знаю!). Вы очень красивы. Давайте не будем сейчас об этом. И снова — череда поверхностных психологизмов, паллиатив истинного интереса. Друг, просто друг, а значит — подруга. Боже, зачем кому-либо из них. Тошнотворное положение, из которого нет выхода, кроме как забыть… нет, кроме как через дерзость и риск. Вирилизация путём грязной уловки. Улучив момент, когда ей пора на боковую, он написал хрестоматийное: а в чём вы сейчас? — и спустя несколько волнительных минут получил ответ, где от всей целомудренности был лишь верхний край фотографии, отсекающий невидимую головку от молодого белого тела в трусиках и лифе телесного цвета на фоне полутёмной комнаты. Неслыханная щедрость, вслед за которой она тут же нишкнула и заховалась, абонент не в сети, вьюрк в норку, пестуя себя: не заходи, не читай, пусть загадка его реакции подспудно поможет тебе в эрратическом эротизме твоих ноктюрновых томлений…
А он не знал. Не знал, что эта талия столь узка, что живот этот подаётся чуть вперёд сглаженным холмиком без единой складки, лишь с крошечно-кромешной фумаролой беззащитного пупка, к которому так охота прильнуть губами. Что кожа эта так сливочно-нежна, что эти бёдра так зовуще широки…
Конечно же, его паранойя, впитанная едва ли не с молоком матери, нашла себе здесь благодатную почву. Ответив адмиративным междометием, он всю ночь проворочался на скрипучем диване своей холостяцкой квартиры, охмаренный одновременно похотью и суспицией. Подразнить или побудить. Первый или один из ряда. Доверие или пренебрежение. Или всё же попытка разрубить гордиев узел их затянувшегося пуританства?
Как бы то ни было, на следующий день она и вида не подала, что произошло нечто особенное. Комплиментов не просила, но и уродиной себя не называла. Старалась сменить тему, как только он делал намёк на то, что его пожирало. У вас кто-то есть? Нет. Нет… Оскорбление вопросом, дубина, дубина. Но ведь что-то якорем держало её в жизнерадостной чопорности, не давая раскрыть мотивов, которые были… не могли не быть, не так ли? И тогда он сменил тактику, напустив равнодушие и занятость. Подолгу не отвечал, а если отвечал — то односложно. Ребяческая хитрость, понятная обоим, но на которую невозможно не реагировать. Поначалу она держалась, зеркаля его отчуждённость, что однажды привело к разрыву в переписке длиною ажно в 1½ суток. Не спрашивала об истинной причине, не оскудела в сангвинизме. Ему даже казалось, что всё схлопывается и сворачивается. Назад, к руинозным истокам, в пыльный лекционный зал их первой встречи, садитесь наособицу и записывайте: actum ne agas. А теперь повторите. Не без горечи, но и к облегчению. Никто не унижен, никто не оскорблён. Скучная попытка двух скучных людей. Бывает.
Но как-то вечером, позвонив ему, она сказала: слушайте, слушайте! Только сначала сядьте и закройте глаза. Вы ведь один? Да, один. Неужели ты не понимаешь.
И он сел. И он закрыл глаза, не ведая, что от него хотят. И услышал музыку: гитарные аккорды, звенящие эхом небольших колоколов, минималистические ударные, несовершенная, с лёгкой примесью нойза запись додигитального времени. И когда наступила очередь вступить вокалу, она неожиданно, в прецизионный унисон певице, запела — на вражеском языке, но с разительной безакцентностью, чистым девичьим голосом без уклона в потусторонние экстремумы, задумчиво и в полном упоении. Простые слова, выражения, избитые многократным использованием давно мёртвыми поэтами, но вновь обрётшие силу и смысл — благодаря голосу и мелодии. Ему трудно было сосредоточиться на них, ведь он весь ушёл в охоту за модуляциями её нежности. Но кое-что всё же запомнил. Я могу коснуться облаков, но взлетаю ещё выше. Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я не знаю, что я должна делать. Я люблю всё, что о тебе. И, наконец, где-то там, на подступах к озвезженным эмпиреям, под участившийся ракетный ритм вознесения, прочь от стылой, постылой земли — цикличное повторение, отмеряющее парсеки, как дискретная мантра: мы нашли путь к солнцу, мы нашли путь в солнцу, мы нашли путь к солнцу…
Его тело клонически подёргивалось, губы дрожали, глаза наполнились влагой от незнакомого доселе переживания. Никто не дарил ему подобного. Когда музыка стала затихать, и прекрасная женская дифония вновь стала голосом лишь одной незнакомой певицы, Клара сказала:
— Вот что для меня — любовь.
И повесила трубку, оставив его на пепле фейерверка. И он сидел, как затурканный, забыв даже о том, что собирался выйти, едва не пропустив её звонок. Раздавленная сигарета ссыпалась трухой на колени. И снова: латентное обвинение? Демонстрация ориентира? Или всё же… всё же… признание? Но ведь он не мог его ничем заслужить.
И был месяц май. И началась вторая эпоха их знакомства, которую он потом назвал «культурной». Возрождение после Тёмных веков. В прямом смысле. Его Возрождение.