Нужна помощь

Всем привет!!!

В общем решил немного перенаправить своё творчество чуть в другое русло. Поменять, так сказать, жанр. Если кратко, то засмотрелся на Альтернативную Историю. И скажу, что не просто так. На днях смотрел фильм "На западном фронте без перемен". Мне понравился фильм тем, что там нет правых и не правых. Есть то, что у каждого своя правда. Но не суть. 

В общем долго выбирал на какую эпоху (период, вдруг кому-то так привычнее) и мой взгляд упал на первую мировую войну 1914 года. Просто про ВОВ 2 написано так много, что нет смысла туда лезть (хотя идей есть много, но это потом). 

Если кратко, то мой ГГ попадает аккурат 1 июня 1914 года и он захочет остановить кровопролитную войну, предупредив о покушение на убийство 28 июня 1914 года эрцгерцога Франца Фердинанда или помешать этому события (тут типа интрига).

Кто мой главный герой? Обычный студент. Не профессор. Не военный. Не киборг-убийца. А значит, ему придётся попотеть. Остальное прочтёте в романе (у которого нет названия, так как только начал).

Зачем я написал этот блог? Всё просто. Прежде чем начать писать роман, мне нужна реакция читателей, а также профи в области истории, особенно про первую мировую войну. Также я решился на эксперимент и пишу историю от первого лица и в настоящем времени. Обычно всегда писал в прошедшем времени. И мне как раз нужно мнение на этот счёт. Вот фрагмент первой главы:

Глава 1

Я открываю глаза.

Надо мной — деревянный потолок. Тёмный, в глубоких трещинах, с выцветшими пятнами старой сырости. Где-то рядом, настойчиво и устало, тикает маятник. Пахнет махоркой, сушёной рыбой и чем-то сладковато-приторным — лампадным маслом, которое бабушка зажигала перед иконами.

Голова гудит. Затылок саднит — будто туда забили гвоздь. Я трогаю рукой затылок — пальцы становятся липкими. Кровь. Засохшая и свежая одновременно. Под пальцами — огромная шишка.

Пытаюсь приподняться — и сразу жалею об этом. Мир плывёт перед глазами, как плохо настроенный телевизор. Тошнота подкатывает к горлу, но я сглатываю, перебарываю себя.

Я лежу на чём-то жёстком и неровном. Топчан. Застелен серым одеялом с вытертым, почти исчезнувшим рисунком. Рядом — деревянный стол, на нём керосиновая лампа под зелёным абажуром. В углу — икона в тёмной ризе, перед ней теплится маленький огонёк.

«Где я?»

Последнее, что я помню — ночь. Марьино, дворы между панельками. Я шёл от Натахи. Мы поссорились, кажется? Или нет? Я свернул за гаражи, там всегда темно, фонари не горят. А потом — синяя вспышка. Звук, похожий на разорванную ткань. И пустота.

— Очухался, касатик?

Голос сиплый, старческий, с хрипотцой.

Я поворачиваю голову. В дверях стоит старик. Невысокий, сутулый, в застиранной косоворотке и чёрных штанах, заправленных в сапоги. Бородёнка редкая, седая, щёткой. Лицо в морщинах — глубоких, как трещины на старой глине. Глаза покрасневшие, будто он не спал всю ночь.

— Где я? — спрашиваю я. Голос чужой, хриплый.

— У меня, — старик переступает порог, садится на табурет, напротив. — В сторожке. Нашёл тебя в подворотне у мусорных баков. Лежишь, кровища из головы. Думал — помер. Ан нет, дышишь.

Он смотрит на меня странно. Не как на чужого. Как на своего.

— Ты кто будешь? — спрашивает тихо.

— Алексей, — говорю я. — Лёша.

Старик вздрагивает. Глаза становятся влажными.

— Алёша, — повторяет он. — Алёшенька. Господи… как же ты похож.

— На кого?

Он не отвечает. Только смотрит.

— Ты полежи, — говорит наконец. — Я воды принесу. Голову надо промыть.

Он выходит. Возвращается с тазом и тряпками. Ставит таз на табурет, садится рядом.

— Наклонись, — командует.

Я наклоняю голову. Он осторожно трогает затылок, промокает мокрой тряпкой. Больно, но я терплю. Вода тёплая, пахнет травой.

Вдруг его рука замирает. Пальцы останавливаются у меня на шее, чуть левее кадыка.

— Что это? — голос становится тихим, будто он боится спугнуть что-то.

— Родинка, — говорю я. — У меня с рождения.

— Родинка, — повторяет он. Медленно убирает руку. Обходит табурет, садится, напротив. Смотрит прямо в глаза. — У внука моего такая же была. Точь-в-точь. На том же месте.

Я молчу.

— Я её знал, — продолжает он. — Он с ней родился. Я его пеленал, купал, каждый раз видел.

Он замолкает. Проводит ладонью по лицу.

— И глаза, — говорит он, не глядя на меня. — У него тоже такие были. Серые, с крапинками. Глянет — и будто видит что-то, чего другие не видят. Я вчера, как увидел тебя, думал — сердце разорвётся.

— Кто он? — спрашиваю я.

— Коля, — старик кивает. — Николай Ковалёв.

Фамилия другая. Не моя. Я ничего не говорю.

— Я знаю, что ты не он, — говорит старик. — Не слепой. Одет ты чудно, говоришь странно. А похож. До дрожи похож. Я девять лет его жду.

— Девять лет?

— Он на ту войну ушёл, — старик смотрит в угол, на икону. — С японцем. В пятом году. Провожала его мать, целовала, крестила. А он улыбнулся. Сказал: «Вернусь, деда. Ещё заживём». Села на крылечко. И плачет. А я стою у ворот, держусь за калитку. Думал — обернётся, в последний раз глянет. Не обернулся. Ушёл.

Тишина. Только лампадка потрескивает.

— А потом — похоронка, — говорит он глухо. — «Пропал без вести». И всё. Ни могилы, ни креста.

— Может, он жив, — говорю я.

Старик поднимает голову. Смотрит долго.

— Девять лет, — говорит он. — Мёртвый он. А я каждый день жду. Выхожу на крыльцо — гляжу на калитку. И знаю — не придёт. А гляжу.

— Жена? — спрашиваю я.

Старик усмехается. Коротко, горько.

— Померла. В тринадцатом. От чахотки. Лёгкие сгорели. Доктор сказал — в Крым везти, там воздух целебный. А какие у нас деньги? Хоронили всей улицей. Я иконочку эту — у неё в руках зажали.

Он кивает на угол, на тёмный образ.

— Какой сейчас год? — спрашиваю я.

Он удивлённо поднимает бровь.

— 1914-й, касатик. А что?

Я сглатываю. Стараюсь не показать, как колотится сердце.

— А число?

— Первое июня, — он щурится. — Ты что, не знаешь?

— Голову ударил, — говорю я. — Ничего не помню.

Он смотрит недоверчиво. Но кивает.

— Стукнулся ты знатно. Я думал, не выживешь.

Он замолкает. Снова смотрит на меня. Долго, пристально.

— Хочешь, расскажу про него? — спрашивает тихо. — Про Колю?

— Будет не лишнее, — говорю я.

Старик тяжело вздыхает. Садится удобнее, кладёт руки на колени.

— Коля… — начинает он и останавливается. Улыбается краешком губ. — Он у меня шустрый был. С детства. Неугомонный. Коней любил, с малых лет при них. В двенадцать годков уже сам любую лошадь зауздал бы.

Он замолкает, трогает усы.

— До дурного не пристрастен, — говорит. — Водку не пил, матом не ругался. Грамоте обучен — я сам учил его по псалтырю. Сидел вечерами, тыкал пальцем в буквы. Упрямый был, пока не поймёт — не успокоится. Соседи спрашивали, как так вышло, что у тебя внук, Маркел Петрович, вышел чуть ли не копией тебя. А я пожимал плечи и говорил, что оно как-то само так вышло.

Он улыбается. Улыбка короткая, грустная, но тёплая.

— Потом в город подался. На завод устроился. А потом война. Призвали его. Провожала мать, целовала, крестила. А он улыбнулся. Сказал: «Вернусь, деда. Ещё заживём».

Он замолкает. Долго.

— А через полгода — похоронка. «Пропал без вести». Вот и всё.

Он проводит ладонью по лицу.

— Девять лет прошло. А я всё жду.

Мы молчим. Тишина густеет, становится почти осязаемой.

— Я, наверное, пойду, — говорю я. — Спасибо вам…

— Стой, — он поднимает руку. — Куда пойдёшь? Голова разбита, одежда чудная, денег нет. Выйдешь на улицу — в околотке заберут, за шпиона примут.

— А что мне делать?

Он встаёт, идёт к сундуку. Открывает тяжёлую крышку, долго роется внутри. Достаёт свёрток — что-то серое, домотканое.

— На, — говорит, протягивая мне. — Переоденься.

Я разворачиваю свёрток. Рубаха. Штаны. Пиджак поношенный, но чистый. Сапоги старые, но ещё крепкие.

— Это…

— Колино, — говорит старик. — Осталось после него. Я на похоронку получил — думал, не понадобятся. А вот… пригодились.

Я смотрю на одежду. На рубаху с вышитым воротом. На штаны, заштопанные на коленях. На сапоги, стоптанные на один бок.

— В твоей одежде, — старик кивает на мои джинсы и худи, — тебя за версту видно. Шпион — и всё. Посадят. А в этой — свой. Неприметный. Сможешь ходить, спрашивать, делать, что задумал.

— Я не могу, — говорю я. — Это единственное, что у вас осталось.

— Возьми, — голос у него становится жёстким. — Я девять лет хранил. Ещё девять — проживу. А тебе без этого не выжить. И никого ты не остановишь, если в околотке сгниёшь.

Он смотрит прямо в глаза.

— Я не знаю, кто ты и откуда, — говорит он. — Но ты на него похож. И глаза у тебя его. Упрямые. Значит, и дело у тебя есть. А без дела такие глаза не бывают.

Я молчу. Беру одежду.

— Спасибо, Маркел Петрович, — говорю я. 

— Не за что, — он отворачивается. — Переодевайся. А я пока схожу, воды принесу.

Он выходит. Я остаюсь один.

Смотрю на одежду. Рубаха пахнет нафталином и чем-то ещё — домом, старым деревом, памятью.

Стягиваю худи. Джинсы. Кроссовок. Одеваюсь медленно, непривычно. Рубаха долго, пуговицы непривычные. Штаны широкие, подтяжки не сразу понимаю, как застегнуть. Сапоги жмут, но я затягиваю шнурки потуже.

Подхожу к маленькому зеркалу на стене.

Смотрю на себя. Серые глаза, русые волосы, трёхдневная щетина. В этой одежде я почти не отличаюсь от любого парня на улице.

«Неприметный, — думаю я. — Свой. Тот, кого не заметят.»

Старик возвращается. Смотрит на меня, молча. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит. — Сидит ладно. Как на тебя шито.

Он садится на табурет, смотрит выжидающе.

— Что делать-то думаешь? — спрашивает.

Я сажусь, напротив. Смотрю на его руки — чёрные, мозолистые. На икону в углу. На календарь на стене.

«1914 год, — думаю я. — Первое июня. Это по старому календарю. Если брать новый, то нужно добавить 13 дней. Времени не так много. Через две недели — 28 июня — в Сараево убьют эрцгерцога Франца Фердинанда. Австрия предъявит ультиматум Сербии. Россия объявит мобилизацию. Германия объявит войну. Начнётся ад, который убьёт миллионы.»

«Если предотвратить убийство — не будет ультиматума. Не будет мобилизации. Не будет войны.»

— Война будет, — говорю я. — Через полтора месяца.

Старик хмурится.

— С чего ты взял?

— Я знаю, — говорю я. — Не спрашивайте откуда. Но я знаю точно. Австрия нападёт на Сербию. Германия — на Россию. Всех призовут. И продлится это четыре года. Миллионы погибнут.

Старик молчит. Долго.

— И что ты хочешь сделать? — спрашивает тихо, не веря моим словам.

— Предупредить, — говорю я. — Остановить. Если вовремя сказать нужным людям — может, удастся избежать.

Он смотрит на меня. В глазах — недоверие, страх, надежда. Всё вместе.

— Кого предупредить?

Я молчу. Понимаю, как это звучит. Студент из будущего, который собрался отменить войну.

— Австрийцев, — говорю я. — Эрцгерцога. Он поедет в Сараево через две недели. Его убьют. Если предупредить — если он не поедет или охрану усилят — выстрелов не будет.

Старик крестится.

— Господи, — шепчет. — Ты это серьёзно?

— Серьёзно.

Он смотрит на меня долго, пристально. Будто решается на что-то.

— До австрийцев не добраться, — говорит он. — Посольство ихнее в Петербурге. Охрана, чиновники. Не пустят.

— А если попытаться?

Он вздыхает.

— Попытаться можно, — говорит он тихо. — Только опасно это. За шпиона примут — и хана. Я тебя не для того одевал, чтобы ты на виселицу полез.

— Я не полезу, — говорю я. — Я просто попробую.

Старик молчит. Потом встаёт, идёт к сундуку. Достаёт маленькую фотографию — пожелтевшую, с обтёртыми краями.

— На, — говорит, протягивая мне.

Я беру. На карточке — молодой парень. Двадцать лет, русые волосы, глаза светлые. Улыбается.

— Коля, — говорит старик. — Последняя карточка.

— Зачем?

— Возьми с собой, — он смотрит прямо в глаза. — Если будешь у австрийцев — может, и про него кто знает. Вдруг в плену? Вдруг жив?

— Я не могу, — говорю я. — Это единственная…

— Возьми! — голос становится жёстким. — Я девять лет ждал. Девять лет молился. Может, ты принесёшь весть. Хоть какую. Хоть плохую — лишь бы знать.

Я смотрю на фотографию. На парня, который улыбается мне из 1905 года. Который пропал без вести. Который мог быть моим прапрадедом — или его братом.

— Я не знаю, получится ли у меня, — говорю я.

— А ты попробуй, — старик крестится мелко, часто. — У тебя глаза его. Упрямые. Он бы попробовал.

Я прячу фотографию в карман пиджака. Рядом с мёртвым телефоном.

— Спасибо, Маркел Петрович.

— Не за что, — он отворачивается. — Спаси тебя Христос, Алёша. И, помилуй.

Я остаюсь один.

Смотрю на себя в зеркало. Рубаха, пиджак, сапоги. В кармане — фотография парня, который ушёл на войну и не вернулся.

«Две недели, — думаю я. — До 28 июня. Успею ли? Не знаю. Но я должен попытаться.»

Выхожу из комнаты. Старик сидит на крыльце, смотрит на калитку.

— Уже уходишь? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Да.

Он кивает.

— Возвращайся, — говорит. — Если сможешь. Я буду ждать.

Я выхожу за калитку. Слышу, как она скрипит за спиной.

«1914 год. Санкт-Петербург. Две недели до убийства эрцгерцога. У меня нет документов, нет денег, нет ничего, кроме чужой одежды и фотографии мёртвого парня.»

«Но я должен попытаться. Если получится предотвратить войну — я спасу миллионы. Если нет — хотя бы узнаю про Колю. Ради старика, который девять лет смотрит на калитку.»

Закрываю калитку.

Иду в сторону Невского.