Серебряная пуля
Автор: BangBangА что, душеньки мои, не пофлешмобить ли нам по оборотням? Вроде давно по этой теме не гуляли с серебряными пулями да в волколачье кубло. Несите всякие разные отрывки с этим племенем, почитаем, побоимся, поохотимся.
Оригинальный работ с оборотнями у меня нет, зато есть недописанный (к моему стыду) фанфик по сериалу "Штамм". Вампирья там полно, а я взяла да и придумала ОЖПшку - такую же древнюю, как Квинтус Инвиктус, сербку-волколачку. Хороша девка вышла! Впрочем, как все мои девки.
Он ступал тихо и осторожно, как хищный зверь, и все равно крошка ракушечника предательски поскрипывала под подошвами высоких шнурованных ботинок. Дыра в земле провоняла аммиачными выделениями — запах был застарелым, въелся в пористый камень. Когда-то давно, когда он был молод, люди добывали здесь ракушечник для строительства и отделки своих жилищ. С тех пор минуло много столетий, промысел захирел, и катакомбы превратились в пещеры, облюбованные летучими мышами, змеями и прочей нечистью.
Остановившись на секунду, он прислушался — едва слышный шорох впереди, во мраке, заставил его сомкнуть пальцы на костяной рукояти меча и потянуть его вверх. На особую удачу полукровка на рассчитывал — Владыки он не учуял. Тот, если и пользовался этим укрытием, уже покинул его. Но оставить здесь пару-тройку обращенных, чтобы и дальше терроризировать окрестные поселения, раскармливая гнездо, было вполне в его духе. Другие Патриархи так не поступали. Другие были осторожны. И заносчивы, считая свое проклятие настоящим даром, и редко делились им с простыми смертными. Оболочка немедленно уничтожалась после осушения, дабы не дать кровяным червям размножиться в теле жертвы. Владыка думал и действовал иначе. Когда-то и он был таким же, как прочие перворожденные. Мать полукровки, предназначенная ему на обед, выжила по чистой случайности.
Застарелая ненависть, выдержанная, словно доброе вино, шевельнулась в груди, как шевелились черви во чреве его родительницы, так и не проникнув почему-то через плацентарный барьер и не сделав из него покорную марионетку. Укус Владыки подарил полукровке вечность… и лишил эту нескончаемую цепочку лет простейших человеческих радостей. Да, он мог пить вино — сформировавшееся жало не вытеснило человеческого пищевода, но он никогда не пьянел и не чувствовал никакого особого вкуса. По крайней мере, вину было далеко до крови. До теплой, солоноватой человеческой крови. Полукровка ненавидел себя за эту жажду… но изменить своей природы не мог. Зато мог уничтожить того, кто сотворил с ним все это. Ради мести он и жил.
Опустив меч вдоль бедра, чтобы иметь возможность для замаха, полукровка заскользил вперед. Он прекрасно видел в темноте, и так же хорошо слышал. А еще — чувствовал ток крови в живых организмах. Но сейчас он не мог понять, кто скрывается впереди, во мраке каменоломен? Узкий коридор вскоре привел его к объемному залу — он почувствовал свободное пространство впереди всей кожей. Несколько голых тел слабо белело на полу пещеры, истекая белесой кровью, в которой корчились, подыхая, кровяные черви. И тут же боковое зрение выхватило тепловое пятно рядом с трупами, что-то горячее стригоев — оно тоже остывало, уходя из оранжевого спектра в синий. Нюх у него был острее человеческого, и запах горелых нефтепродуктов ударил по рецепторам. В ту же секунду из расщелины на него метнулась тонкая темная фигура, и серебряный стилет прижался к бледной щеке, готовый пронзить жало, рефлекторно шевельнувшееся во рту.
«Вуф, вуф, вуф!» — услышал он грохот сердца атаковавшего его существа, и уголки крупного рта, сформированного, чтобы без помех выбрасывать жало, едва дрогнули, обозначая улыбку. Такой знакомый ритм. Сильный, быстрый, страстный. Толкающий горячую кровь, более горячую, чем человеческая. Самую вкусную в мире.
— Ловац*, — насмешливо произнес знакомый голос ему прямо в ухо.
— Дикая, — поприветствовал он, опуская меч, уже коснувшийся ее горла, и кончик жала скользнул между губ… и тут же спрятался. Она же и не подумала убрать припекающий ему щеку стилет. Впрочем, боли серебро ему не причиняло. Было просто горячо.
— Сколько лет, — хмыкнула она, наконец убирая оружие и выступая вперед, чтобы разглядеть его. — А ты не меняешься.
Стройная, гибкая, рослая девушка с черными, отливающими в вишневый, глазами и копной смоляных кудрей — память о бесконечных балканских войнах и смешении кровей. Она видела в темноте не хуже него, хотя и казалась обычным человеком. Но и в ее венах жил вирус, немногим лучше стригойского.
— Ты тоже, — парировал он, отправляя меч в ножны. Дикая опередила его, и в оружии больше не было нужды.
— Ты опоздал, стржигун**. Я прикончила их сама, — кивнула она в сторону тел, и ее глаза в темноте сверкнули с вызывающей гордостью. Квинлан и ухом не повел, ничем не выдав своего волнения… и своей радости. Каждый раз, когда они встречаются, Дикая пытается его уколоть. Такая у них игра. Борьба не просто двух разных паразитирующих видов… соревнование полукровок.
Когда он встретил Дикую впервые, та еще была юна и неопытна, но горела той же страстью, что и он. Она была младше на добрую тысячу лет, хотя и родилась достаточно давно, чтобы помнить чуму. Владыка любил моровые язвы. Он бродил по ночам среди опустевших кварталов в черном плаще с капюшоном, как сама смерть, высасывая остатки жизни из тех, у кого и так не было шансов. Квинлан знал, что эпидемия притягивает Владыку будто магнит, ибо подобное тянется к подобному, и часто охотился на него в зачумленных городах. Как притянулись они с Дикой, среди умирающего поселения, где каждый из них преследовал свою цель, на тот момент совпавшую.
Он едва не убил ее тогда, при первой встрече, быструю черноглазую дикарку, кинувшуюся на него с острым, похожим на топорик, сербским ножом с серебряными узорами на лезвии. Не в правилах Квинлана было убивать женщин и детей, даже ради пропитания, просто атака вышла такой внезапной и мощной, что он не рассчитал сил. Впрочем, девушка оказалась куда крепче обычной человеческой самки, и ему пришлось отразить еще не один выпад, попутно дурея от аромата стуившейся из ее раны крови, прежде, чем она отступила.
— Я не стригой! — рявкнул он рассерженно вслед метнувшейся прочь туче черных волос. — А вот ты, солнечный свет тебя побери, кто такая?
Любопытство было столь велико, что полукровка в кои-то веки оставил след Владыки, чтобы выследить необычную девушку. Он шел за ней по пятам около месяца, оставаясь незамеченным, и ближайшее полнолуние объяснило ему все. Девушка оказалась ликанкой. Причем не стихийной, оборачивающейся дурным зверем, не разбирающим, на кого нападать — каким-то чудом она свой дар и проклятие умела контролировать. Квинлан встречал ликан не раз за свою долгую жизнь. В ту пору, что был гладиатором, даже бился против них на арене. Вирус ликантропии был сродни стригойскому, с той разницей, что сходить с ума и нападать на людей оборотни начинали только в полнолуние, во все остальное время ведя вполне добропорядочный образ жизни и ничем не отличаясь от других. Только опытный охотник по ряду признаков мог заподозрить в человеке оборотня. Доказать же одержимость ликантропией вне полнолуния и вовсе было делом невозможным.
В общем, загадочная дикарка промышляла ровно тем же, чем и сам Квинлан — охотилась на своих собственных сородичей, попутно снося головы и стригоям, если такие попадались на ее пути. Ее одержимость была так похожа на его собственную… в ней было так много личной обиды. Он впервые встретил существо, столь похожее на него. Понимая, что любая попытка поговорить с девушкой закончится попыткой же его прикончить, Квинлан не нашел лучшего способа подобраться к заинтересовавшей его особе, чем помочь ей в охоте.
Через полгода на севере Венгрии она выследила целую семью ликан, терроризировавших деревушку и проезжающих по тракту путников уже не первый год. Мать, отец, старая бабка и трое взрослых сыновей — все были оборотнями. Задачка для одинокой охотницы не из легких. Взять и просто перебить их в человеческом обличие она не могла, дожидалась полнолуния, чтобы окончательно убедиться в подозрениях и поймать, так сказать, с поличным. Квинлан вмешался в ее охоту в самый разгар битвы, когда перевес был отнюдь не на ее стороне. Девчонка была азартна, решительна, сильна, но еще очень неопытна.
Стоя над изрубленными волчьими трупами, что с рассветом вернут себе человеческий облик, полукровка с интересом наблюдал, как черная волчица, кувыркнувшись через поваленное бревно, прямо в полете трансформируется в человека. Приземлилась она уже на две ноги. Это было занятно и совсем не походило на его застывшую в одной поре морфологию.
— Кто ты такой, дьявол тебя разрази?! — прошипела она на ломаном романском, готовая бежать или драться насмерть.
— Я пришел спросить тебя о том же самом, — произнес он, удерживая рвущееся наружу жало — из ее ран, полученных в схватке, текла кровь. Впрочем, затягиваться они начали прямо на глазах, едва на них упал лунный свет.
— Не бойся, я не причиню тебе вреда, — он вытер меч о траву и убрал его за спину, разведя пустые руки в стороны.
— Думаешь, я не знаю, что в твоей поганой пасти?! — девушка стремительно переместилась к куче бурелома, где у нее была припрятана сумка с оружием и одеждой, и выставила перед собой свой чудной нож. — Предупреждаю — это серебро, стржигун!
— Я не заразен, — парировал он, поднимая лицо к царящей в небе луне. — Видишь, под кожей ничего нет? Никаких червей. Еще неизвестно, чей укус для кого опаснее. Я пришел просто поговорить.
Белевшее в лунном свете тело ликанки было прекрасно. Квинлан опустил взгляд, пока она спешно одевалась. Он слышал ритм ее сердца — такой быстрый и сильный, и этот звук запал ему в душу на многие столетия. Может быть, навсегда.
Ее история оказалась до изумительного похожа на его собственную. Мать девушки на последнем месяце беременности искусал оборотень, но она не погибла от ран и родила дочь до завершения трансформации — то есть, до своего первого превращения. До наступления половой зрелости девочка росла как все обычные дети, не выказывания никаких признаков ликантропии. Мать ее была убита деревенским кузнецом — человеком не робкого десятка, почти сразу после рождения ребенка, в одно из первых своих превращений, и девочку воспитала бабушка, увезя подальше от родных мест, где про малышку уже поползли разные нехорошие слухи. Вместе с первой менструацией начались и изменения. Действуя интуитивно, понукаемая вирусом, впервые она перекинулась в волчицу, кувыркнувшись дома через деревянный табурет. Жажда нестись в ночь и рвать все живое, что попадется на пути, ее при этом не обуяла. В трансформации она сохранила человеческий рассудок и ясно понимала, что делает. Однако бегать по полям и лесам в волчьем обличие оказалось так увлекательно… Тысячи запахов кружили ей голову, раскрывая ранее недоступные тайны бытия.
Еще это было крайне опасно. Как-то раз их сосед стал случайным свидетелем ее трансформации, и спокойной жизни девочки пришел конец. Ее едва не сожгли живьем, убив перед этим старенькую бабушку, грудью заслонившую внучку от озверевшей от страха толпы. Спаслась она чудом, бежала из родного края, долго скиталась, натерпевшись всякого, что только может выпасть на долю красивой юной сироты. Осознав, что нормальной человеческой жизни у нее никогда не будет, она решила мстить тем существам, что лишили ее и матери, и бабки, и простого человеческого счастья. Вирус ликантропии позволял ей перекидываться в зверя лишь три ночи за лунный цикл, зато во все остальные дни дарил ее телу нечеловеческую силу, выносливость и долголетие. Достигнув физиологической зрелости, девушка перестала стареть, словно закуклившись в одной поре лет двадцати — двадцати трех. И это окончательно сделало из нее бесприютную скиталицу — дольше десятка лет прожить на одном месте было сложно, даже не давая волю своей волчьей натуре и запираясь в полнолуние дома. Люди начинали замечать, что она не стареет, могли обвинить в колдовстве и довести начатое когда-то односельчанами дело до конца. И люди, и оборотни, превращающиеся в тупое жестокое зверье, сделались ей в одинаковой мере чужими. И это роднило ее с полустригоем, наделенным такой же судьбой.
Она так и не назвала Квинлану своего настоящего имени, и он звал ее Дикой, отдавая должное ее натуре. Движимый неизведанным доселе чувством родства, единения с ликанкой, он обучил ее владению разными видами оружия и без утайки рассказал о своем собственном происхождении. А потом долг позвал мистера Квинлана, и они разошлись в разные стороны, ведомые каждый своей судьбой. Все то время, что он был рядом, Дикая была настороже, и ему казалось, что она в любой момент без колебаний перережет ему глотку.
Когда судьба свела их в следующий раз, Дикая держалась уже куда увереннее. Она повзрослела — не внешне, но внутренне, освоила несколько новых языков и, видимо, последовав его совету, расширила свои познания о мире не только путешествуя, но и читая. Встречались они нечасто, все больше случайно, раз лет в тридцать-пятьдесят. Иногда он совсем терял ее следы, которые уходили далеко на восток или на север. Порой ему казалось, что он больше никогда ее не увидит. Менялись времена, менялось оружие, ее одежда и прически. Но каждый раз, заглядывая в наливающуюся памятью и мудростью прожитых столетий вишневую глубину ее глаз, Квинлан видел на их донышке ту дикарку, что кралась по залитой лунным светом поляне, готовая убить его без промедления. Как и сейчас. Пока она смотрит на него. О чем она думает? Хотелось ли ей вонзить стилет в его щеку минуту назад, пригвоздив жаждущее ее жало к гортани? Он никогда не рассказывал ей, как слизнул капли ее крови, упавшие там, на поляне, пока она одевалась и не видела его стремительных перемещений. Слизнул, не задумываясь о том, что принесет ему кипящий в ее крови вирус. И не станет ли он ко всем прочим своим достоинствам еще и волчьим мехом на полную луну обрастать? Впрочем, ничего с ним не случилось. Видимо, вирус ликантропии должен попасть в тело жертвы со слюной, как вирус бешенства. Или просто его стригойская отрава оказалась сильней. Почти ничего… кроме того, что он потерял покой. Насколько мог позволить себе полукровка, чьим смыслом существования было уничтожение Владыки. Дикая никогда не пыталась ему в этом помочь, занятая своей борьбой, ограничиваясь лишь попутным убийством рядовых стригоев.
Охотница отошла от него, наклонилась над своей сумкой, что-то достала. Квинлан услыхал звук льющейся из бутыли жидкости. Потом девушка чиркнула спичкой и отступила от взметнувшихся вверх языков пламени, принявшихся пожирать мертвые тела и корчащихся в лужах бледной крови червей. Квинлан прикрыл привыкшие к мраку глаза мигательной перепонкой.
— Идем, — бросила она ему. — Здесь нечем дышать.
И брезгливо наморщила хорошенький носик. Нюх-то у нее был куда острее, чем у него.
— Я учуяла тебя еще на подходе к пещере, — заявила ликанка. — Ты стареешь, Охотник. Топаешь, как стадо слонов.
— Я тоже рад тебя видеть, — усмехнулся Квинлан. — Раз от раза твои манеры все изысканнее.
Дикая рассмеялась, искры ее теплого смеха рассыпались по темному туннелю, заглушая шорох их шагов. Мир снаружи затхлых пещер встретил их теплым ветром, пропитанным ароматом трав и йода. Море тихо шелестело где-то внизу, облизывая берег. Ночь клонилась к завершению, но горизонт на востоке был еще непрогляден, а полная луна висела низко над черной водой, серебря длинную лунную дорожку.Не дожидаясь, пока винты остановятся, полукровка, пригнув покрытую узорами голову, выпрыгнул из салона, дернул дверь пилотской кабины, сгреб Дикую за ворот куртки и рывком вытащил наружу. Ликанка сдавленно охнула — мышцы задергались сильнее, подталкивая кусок расплющенного свинца на выход, а крепкая ручища Инвиктуса почти перекрыла ей кислород, собрав плотный ворот у горла кожаной удавкой.
Оттащив девушку от все еще крутящихся лопастей, Квинлан вздернул ее так, что пришлось встать на носочки, и прошипел, приблизив сделавшееся в гневе по-настоящему пугающим лицо:
— Гроб. Вот что спасло тебе жизнь. Если бы его не было — я бы убил тебя, Дикая. Я все еще хочу это сделать. Так что убирайся как можно дальше и никогда не вставай у меня на пути. Больше таким снисходительным я не буду.
Вызов, с каким она глядела на него, сведя черные брови, только больше разозлил Рожденного. Он чуял ее кровь, слышал, как яростно стучит сердце, борясь и с засевшим в плоти куском металла, и с ним самим. Нет… это не Луиза. Просить, а тем более умолять эта женщина не обучена.
Жало выскользнуло из приоткрывшегося рта, впилось в горячую, пульсирующую рану на бедре — ликанка выгнулась от боли, зарычала — но он тут же отпустил ее ногу, сделав лишь пару неглубоких, но сильных глотков. Расплющенный кусочек свинца беззвучно шлепнулся в снег, пачкая его алым. Из очищенной раны потекло, закапав с ботинка. Впрочем, мышцы тут же резко сократились, перекрывая кровотечение. Выбравшиеся из вертолета люди молча наблюдали за происходящим.
— Она же красная! — поразился Эф. Правда, в свете вертолетного прожектора кровь казалась черной, но никоим образом не походила на белесую стригойскую жижу.
Квинлан резко оттолкнул ликанку от себя, и та, не удержавшись, упала на спину, проскользив гладкой кожей костюма по снегу.
— Уходи, — приказал он.
— Значит, только гребаный гроб… — процедила Дикая, глядя на него исподлобья. — Чертов тупоголовый эгоист! Да тебе плевать на все человечество, плевать на меня, и даже на друзей своих — плевать! Ты же две тысячи лет нянчишь свою великую обиду, топча всех, кто тебя хоть немного любит! Почему ты не забрал эту свою Лу-В-Кринолинах и не увез на другой край земли, подальше от Владыки, мститель ты хренов?! Не мог потерпеть паршивые лет двадцать, пока она сама не умрет от чахотки или испанки*?!
Квинлан, исподлобья сверливший ликанку ледяным взглядом, вздрогнул, словно она влепила ему пощечину. Попала в цель? В этот самый момент в плотной подушке облаков вдруг показался небольшой просвет, и тусклое пятно луны вырвалось из многомесячного заточения, залив площадку с застывшими по краю автомобилями серебристым светом. Там, над радиоактивным покрывалом, царило полнолуние.
— Это она, конечно, загнула… про друзей, — проворчала Датч, разминая затекшее плечо. Ей хотелось вступиться за кудрявую угонщицу вертолетов, ведь только благодаря ей Фет все еще жив и стоит с ней рядом, пряча понимающую улыбку в черную бороду.
Дикая бросила на явившуюся так кстати луну быстрый взгляд — и ее глаза налились вишневым огнем, а по коже пробежала сладкая дрожь предвкушения. Она потянулась, выдернула из-за голенища какой-то маленький предмет, кажется, обычный карандаш, и бросила его себе за спину. Рожденный дернулся к ней, но было уже поздно — прямо из того положения, в котором лежала, ликанка ушла на кувырок. И когда тело докрутилось, в снег впечатались четыре крупные волчьи лапы, с которых еще в полете слетели перчатки и ботинки.
— Матерь божья, пресвятая дева Мария! — заорал Гас, срывая с плеча автоматическую винтовку. — Что это за чертовщина?!
Остальные просто замерли с разинутыми ртами, глазам своим не веря. Крупный черный зверь, на котором все еще сидел мотоциклетный костюм и ножны с торчащими рукоятками, оскалил огромные клыки и зарычал, прыгнув вперед. Врезавшись всей тушей в Рожденного, волк сбил полукровку с ног и они покатились по снегу, сцепившись. Рев, лязг клыков — со стороны казалось, будто тварь рвет Квинлана на куски. Но когда тот отшвырнул зверюгу прочь, все конечности у него были на месте. Только с прокушенной руки свисали клочья рукава и капала белая кровь. Гладиатор выхватил меч, выставив его перед собой. Волк проехался на боку до старого «Плимута», затормозил об него всем телом и вскочил на ноги. Наклонил лобастую башку, скаля клыки и царапая когтистой лапищей снег, готовясь к новой атаке.
— Не лезь-ка, — положил отмерший крысолов ладонь на ствол Гасова автомата. Мексиканец уже готов был пристрелить тварь без разговоров.
— Пусть сами… разбираются.
— Это что, ОБОРОТЕНЬ?! — пробормотал обалдевший Эф, нащупав свой пистолет — на всякий случай. Кто ее знает? Дожрет сейчас бессмертного полустригоя и за них примется! Нет, к такому ни в каких университетах и даже ЦКЗ не готовят. Как будто ему вампиров мало было!
Бесконечные секунд тридцать взгляд светло-голубых глаз боролся с горящими красным глазами волчицы. Потом вдруг Квинлан развел руки в стороны и пальцы в черной перчатке разжались. Меч с глухим стуком упал на отутюженный снег. Зверь заскулил, тихо и жалобно, и, прижав уши, двинулся к полустригою. Тот опустился на колени, протягивая руки, и ткнулся горячим лбом с темнеющим узором в шерстяной волчий лоб, обняв Дикую за шею. Осторожно огладил крупную голову, успокаивая.
— Уходи. Прошу, — произнес он тихо на романском. Волчица снова заскулила, лизнула его в лицо горячим языком и попятилась. Она пятилась до тех пор, пока не споткнулась о свои же ботинки. Наклонив голову, нанюхала в снегу карандаш и бросила тело на кувырок. Босые женские ноги приземлились в снег.
Опустив растрепанную голову, девушка села и начала медленно обуваться. Квинлан, напротив, поднялся, подобрал оружие и отправил его в ножны.
— Вау! — выдохнул Роман, чьи глаза размером могли бы сейчас посоперничать с циферблатом Биг Бена.
Затянув шнурки, ликанка подобрала перчатки и, чуть прихрамывая, пошла к пилотской кабине, не глядя ни на кого. Забрав небольшую сумку и свой шлем, она остановилась возле замершего точно статуя полукровки, глянула искоса и произнесла на романском:
— Я уйду. Но не думай, что я отступлюсь. Посмотрим, кто первым прикончит твоего чертова папашу.Внезапно безмолвие за окнами церквушки всколыхнул протяжный вой. Родившись, звук в первые секунды так походил на детский плач, что Эф аж вздрогнул от неожиданности. Едва одно животное замолкло, как его горестную партию подхватил следующий «певец». А через минуту голосила уже вся стая.
— Койоты, — произнес Квинлан, прислушавшись. — Шли следом за мной, но напасть все же не решились. Они голодают, теряют осторожность.
Вой оборвался так же внезапно, как и начался.
— Ну ты-то как их потенциальная еда точно не пахнешь, — хмыкнул док, собирая начищенную до блеска винтовку. Полукровка подошел к окну и уставился прозрачными глазами в темную холодную кутерьму за ним — легкий поначалу снежок закручивался в настоящую метель.
— Тебе надо отдохнуть, — проронил он, не оборачиваясь. Док и тут возражать не стал. Но едва он растянулся на жесткой скамье, закинув руки за голову, как койоты заголосили снова — но как-то испуганно, визгливо подтявкивая, словно передавая друг другу сигнал тревоги. Стригоев почуяли? Эф потянулся за оружием, привстал, прислушиваясь. Квинлан бесшумно скользнул к двери. Окно, возле которого он только что стоял, взорвалось осколками, и здоровенный стригой кубарем вкатился внутрь, свалив простенький алтарь. Вскочил на ноги и зашипел, выбрасывая в сторону Эфа жало.
— Фет! Датч! — крикнул док, открывая огонь по вампиру. А другие уже лезли во все окна как тараканы. Завязался бой, быстрый и неравный — противника было слишком много, скупой свет погас. Мечи полукровки и крысолова гудели, отсекая жала и уродливые головы, Эф и Датч, врубив фонари, стреляли по окнам, сшибая тварей на подлете, а те все лезли и лезли.
— Уходите! — взмахом руки отсылая товарищей к все еще запертой двери, велел Квинлан.
В этот момент снаружи в дверную планку что-то шибануло, точно таранный камень — так, что дерево жалобно затрещало, ударило снова, и на сорванной с петель двери будто серфер, растопырив когтистые лапищи, в проход между скамьями въехала здоровенная черная зверюга. Зарычала утробно, собрав нос гармошкой, и ринулась в атаку на стригоев. Грызть зараженные тела волчица, видно, опасалась — сшибала стригоя всем телом и разрывала горло когтями. Впрочем, извивающиеся в белой жиже черви чуяли, что это лишь животное, и не делали попыток вбуриться тому под кожу.
Ни гнева, ни радости Квинлан почувствовать не успел. Барабанный бой ее сердца затопил его, заставив его собственное мучительно сжаться, а кончик жала — задрожать во рту. Он изрубил в куски попытавшегося укусить ее стригоя. И еще одного. И еще. Получив неожиданную поддержку, люди с новыми силами навалились на нападающих, и вскоре все было кончено. Повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Разгромленная церковь с опрокинутыми скамейками была усеяна осколками стекла и кусками вампирских тел. В белых лужах копошились черви. В разбитые окна заметало снег. Датч чертыхнулась, осматривая себя на предмет попадания паразитов. Стоя у опрокинутого алтаря, волчица брезгливо отряхнула лапы, а потом оскалилась и вильнула хвостом, приветствуя всех разом.
— Я что велел тебе? — вместо «здравствуй» сухо произнес Рожденный, вытирая меч. Дикая закатила глаза, вывалив язык, и всем своим видом выражая презрение к таким его приказам. Попятившись, она наткнулась задними лапами на опрокинутый столик, служивший алтарем, и незамедлительно кувыркнулась через него.
«Когда только успела луну поймать в такую погоду?» — подумал полукровка, наблюдая, как она поднимается с пола: абсолютно нагая и бесконечно красивая. Длинные черные кудри, что так нравились ему, оказались острижены выше плеч, и ничего не могли скрыть — ни упругой груди, ни подтянутого живота ликанки, ни ее мускулистых округлых бедер. Фет тихонечко присвистнул, подняв бровь, но фонарик опустил. В прошлое свое превращение возможности полюбоваться тысячелетним телом она им не предоставила. Датч многозначительно улыбнулась. Вишневые искры в глазах Дикой вызывающе сверкнули в полумраке. Холодный ветер, рвущийся в пустые оконные проемы, заставил ее соски съежиться, словно от прикосновения шипов, и Квинлан отвел взгляд, кусая стремящееся к ней жало.
— Мое почтение, — хмыкнула Дикая и выудила из висевшего на плечах рюкзака свой мотоциклетный костюм. — И извинения. Но бегать волком голышом намного удобнее.
— Как ты меня нашла?
— По наитию, милый. Я тебя пометила, теперь ты — моя добыча, — усмехнулась ликанка. — Забыл? Кстати, спасибо за «хлебные крошки», но в них не было нужды, — добавила она, улыбнувшись Эфу.