Нейрослоп против автора

Дверь подъезда ебанула так, что штукатурка с потолка посыпалась. А может, это у меня в голове уже сыпалось всё. Плитка под ногами дрогнула — или это тётя Лена поскользнулась на кафеле, вляпавшись кроссовкой в бурое пятно. Мать её дёрнула, рванула за рукав. Молча. Её молчание сейчас било по ушам сильнее любого крика, потому что за те две минуты в квартире она выкричала, кажется, весь воздух, который в ней был.

Мы вывалились в утренний двор втроём. Октябрь, сука, холодный, но потел я так, будто лето.

Первое, что я помню после бега — не картинка, а запах. От маминой куртки несло палёным мясом и какой-то кислой дрянью. Потом я понял, что это кровь. Густая, чужая. Отчим, когда кинулся на дядю Серёжу, разодрал ему горло, а мать пыталась оттащить его голыми руками — потому её левый рукав и висел теперь лоскутами, как шкура неудачно освежёванного зверя. Раны были жуткие, мясо наружу, но она не стонала. Шла, сцепив зубы, и тащила нас за собой.

Тётя Лена всё повторяла: «Господи, господи, господи». Как заклинило. Мне хотелось заорать, чтобы она заткнулась. Не из злости. Просто каждое её «господи» привлекало внимание, делало нас заметными. Хотя кого там привлекать — во дворе было пусто. Только алкаш со второго подъезда спал на лавке, укрывшись картонкой. Он ещё не знал, что сегодня его, скорее всего, сожрут.

Мы встали за трансформаторной будкой, метрах в двадцати от дома. Мать привалилась спиной к ржавой стенке, задрала голову, ловя воздух, и я увидел укус. Чёткий такой, в основании шеи, почти под челюстью. След от зубов. Не вампирская дырочка, а конкретный рваный кусок, выхваченный, как ложкой из каши. Она попыталась зажать его ладонью, но кровь всё равно ползла по шее, заливая воротник. Я смотрел и почему-то думал не о том, что ей больно, а о том, что этот воротник был белым, когда мы проснулись.

Ленка, дура, бросилась к ней, начала причитать, мол, «Скорую, милицию, надо помочь», а мать только сквозь зубы: «Тихо ты. Не поможет уже. Серёжке не помогли». И замолчала. Это была правда. Дядя Серёжа умер за минуту до того, как мы выскочили в коридор — я слышал, как хрустнули его позвонки, когда отец… когда эта тварь, бывшая моим отцом, перехватила его за загривок и тряхнула, словно щенка.

На детской площадке скрипнули качели. Я дёрнулся. Ветер. Всего лишь ветер. Качели были пусты, песочница — чистая, будто только вчера дети лепили куличики. Как будто ничего не случилось. Вот это бесило больше всего. Солнце вставало как обычно, дворники ещё не вышли на работу, где-то там, за хрущёвками, гудела маршрутка. Город жил. Москва, блин, не понимала. И мы втроём стояли, вжавшись в эту грязную стену, и молча осознавали — всё, пиздец, дальше сами. Некуда бежать. Вообще некуда. К родственникам? Тётя Лена жила в этом же доме, тремя этажами выше. К друзьям? У матери все подруги — такие же училки из её школы, на другом конце района. А мы даже сесть в машину не могли — ключи остались в прихожей, рядом с телом дяди Серёжи.

Я посмотрел на мать. Она вдруг усмехнулась. Нет, по-настоящему. Мертвецки бледные, в синеву, губы раздвинулись, и она выдала: «Вот же ж, Санька, обещала тебе в эти выходные на рыбалку свозить. Забыл, да?» Голос был глухой, пробирал до желудка. Рыбалка. Отчим любил рыбалку. До того, как его укусили вчера вечером, когда он возвращался с дежурства через парк. Я не знал подробностей, но мать утром шептала тёте Лене по телефону, что у папы «какая-то рана на ноге, бред несёт». Бред. А через час он уже жрал людей.

И сейчас мать говорит о рыбалке. Я понял — она прощается. Не вслух, но я-то с десятилеткой в голове не дурак. Она уже что-то чувствовала. Или просто понимала: с таким укусом на шее, когда крови потеряно столько, что в кроссовках хлюпает, долго не бегают.

— Надо идти, — вдруг резко, обрубая свой смех, сказала она и отлипла от стенки. — Ленка, хватит ныть. Бери парня. Держи его за руку и не отпускай, если что — беги. Просто беги, я догоню.

Врала ведь. Все мы понимали, что не догонит.

Мы двинулись вдоль дома, в сторону арки. Мать постоянно оглядывалась, не на нас — на окна первого этажа. Некоторые были уже освещены. Там кто-то готовил завтрак, смотрел телек, орал на детей. Обычное утро вторника. Мне хотелось заорать: «Эй, вы там, прячьтесь, суки, запирайтесь!» Но кто бы поверил пацану? Да и взрослых не послушали бы. Люди вообще устроены так: пока кишки по асфальту не размажут, будут считать, что это кино. Массовый психоз, террористы, да что угодно, кроме правды. Я это знал уже тогда, в свои десять. Жизнь рядом с отчимом, который то золото, то зверь, научила меня разбираться в людях.

Возле арки нам встретился первый живой. Мужик лет сорока, в трениках и майке-алкоголичке, курил, привалившись к стене. Увидел нас — заляпанных, перепуганных, мать с открытой раной — и поперхнулся дымом.

— Э, вам помочь? «Скорую»? — спросил он, но как-то неуверенно. Уже шарахаясь. Инстинкт самосохранения у него был что надо, видно, за километр чуял дерьмо. Мать даже не замедлилась.

— Беги домой, мужик. Запри дверь. Там, в сто сорок шестой квартире, покойник и… — она запнулась. — И ещё один, кто уже ходит. Иди, блядь, не стой.

Он не побежал. Выбросил бычок, застыл на секунду и начал пятиться к своему подъезду. На его лице медленно расползалась та самая бледность, которая уже накрыла мать. Первое осознание. До него дошло. Я видел, как он перекрестился — а говорили, неверующий, алкашня. Хотя кто в такое поверит без креста?

Мы вышли из арки на улицу. Редкие машины. Остановка, люди на ней. Ждут автобус. Какая-то тётка увидела нас и отвернулась демонстративно — типа, пьяницы, подумала. Господи, да если б мы были пьяные. Мать резко свернула не к остановке, а вправо, к заброшенному киоску «Ремонт обуви». Запихнула нас за него, сама осталась стоять, вцепившись в угол побелевшими костяшками. Дышала тяжело, как загнанный пёс.

— Почему сюда? — спросила тётя Лена, заикаясь. — Может, к людям, в полицию?

— К каким людям, Лен? — мать облизала сухие губы. Трещины на них уже чернели. — Если это началось не только у нас, то к вечеру весь район встанет. Если только у нас — нас запрут в клетку и будут изучать. Оно мне надо? Ему надо? — кивок в мою сторону. — Нет. Сейчас надо найти тихое место. Пересидеть. Понять.

Понять? Что тут понимать. Мертвецы встают. Но она всё ещё рассуждала как нормальный человек, и это цепляло. Я, пацан, а чуял, что время нормальных рассуждений кончилось. Теперь только инстинкты. Я сунул руку в карман и нащупал складной ножик — дешёвый, который мы покупали с дядей Серёжей в ларьке, чтобы строгать ветки. Достал. Тётя Лена уставилась на меня, как на идиота.

— Сань, ты чего? Убери, порежешься.

— А вдруг они полезут? — спросил я, и мой голос дрогнул впервые за всё утро. — Вдруг папа… вдруг оно тоже выползет?

Мать вздрогнула от слова «папа». Обернулась ко мне, посмотрела прямо в глаза. Впервые за всё это время. И я увидел там не боль, не страх, а какую-то нечеловеческую усталость пополам с решением. Словно она уже всё просчитала. Даже свою смерть. Даже то, что будет потом.

— Не выползет, — ответила она тихо. — Седьмой этаж, дверь закрыли, Серёжа… помешал. Но другие могут. Ты нож держи, но помни: бить надо в голову. Точно в голову. Если что — не смотри им в лица. Просто бей.

Это знание она откуда взяла? Кино? Интуиция? Плевать. Я кивнул. Тётя Лена заплакала, беззвучно, уткнувшись в свой воротник. А мать вдруг сильно пошатнулась и чуть не упала, я подскочил, подхватил её под здоровую руку, а она обожгла меня жаром. От неё несло болезнью, жаром, тлением, хотя она была ещё жива. Я с ужасом понял: она сгорает изнутри. Час, сказала, но откуда ей знать? Может, меньше. Может, прямо сейчас, у этого чёртового киоска, она перестанет быть моей матерью.

— Я знаю одно здание, — заговорила она, пересиливая себя и выпрямляясь. — Через дворы. Там раньше типография была, теперь пустует. Подвал глубокий, железная дверь, решётки на окнах первого этажа. Мы там с Серёжей ещё в детстве играли. Дойдём.

И мы пошли. Двинулись цепочкой, как арестанты. Тётя Лена за руку тащила меня, хотя я не отставал. Я следил за матерью: её походка изменилась. Стала какой-то дёрганой, будто суставы разрабатывали новый алгоритм движения. Это пугало сильнее, чем открытая рана. Мне хотелось верить, что она дотянет. Дотянет, спрячет нас и только потом уйдёт тихо, уснув навсегда. Но я знал, что так не бывает. В сказки я перестал верить не сегодня, а ещё позавчера, когда отец, глядя в телевизор, заорал, что «Новости» врут про эпидемию бешенства в городе. Теперь я знал, что они врали, но не так, как он думал.

Мы проходили мимо мусорных баков. Из одного торчала чья-то голая синяя нога. Я всем телом ожидал, что она сейчас пошевелится. Нет. Просто труп. Первый мертвец не-встающий. Я подумал: может, везёт? Может, встают не все? Только укушенные? Тогда у матери шанс — если вовремя… что? Отрубить голову? Господи, о чём я думаю, мне десять лет.

У детского сада на углу мы наткнулись на первую толпу. Не зомби — живых. Человек пятнадцать, стоят, галдят, машут руками. Какая-то бабка кричит про «военных на крышах», мужик в офисном пальто орёт в телефон: «Да какие мертвецы, Тань, я сам в метро ехал, всё спокойно!». Типичная паника в первой стадии — когда никто ещё не знает масштаба. Они нас заметили. Точнее, заметили мать. Её уже вело, она с трудом переставляла ноги. Какая-то женщина ахнула и шагнула к нам с вопросами: «Вам плохо? Что с вами?». Мать рванула в сторону, мы за ней. Слышу сзади: «Да пьяные наркоманы, не лезь». Идиоты. Святые идиоты.

Типография и правда стояла через два двора — мрачная пятиэтажка с выбитыми стёклами, затянутая колючкой. Мать упала на колени перед дверью, нашарила в траве камень. Принялась бить по ржавому замку. Тётя Лена подхватила кирпич и стала помогать. Меня поставили на шухер. Я смотрел на улицу, сжимая ножик, и вдруг услышал сирену — не скорой, а вой, сигнал тревоги где-то на окраине, долгий, как стон кита. Началось повсеместно? Или это так совпало? Кто знает. Вой сирены оборвался.

Замок слетел. Дверь заскрипела так, что, казалось, перебудит всех мертвяков района. Мы ввалились внутрь. Запах сырости, машинного масла, голубиного помёта. Темнота. Мать толкнула нас вниз по лестнице в подвал, а сама осталась у входа, прислонившись к косяку. «Закройтесь изнутри, — хрипит. — Ждите сутки. Если через сутки тихо — выходите». Её голос стал совсем чужим. Распух, слова пузырятся. Я дёрнулся к ней, но тётя Лена вцепилась мёртвой хваткой. Мать качнула головой: «Нельзя, Саша. Я не хочу тебя… не хочу».

Мы оставили её там, наверху, у железной двери в подвал. Она закрыла нас собой, понимаете? Снаружи. Села на стул, который там валялся, или просто сползла по стене. Я слышал, как лязгнул засов изнутри — и всё. Тишина. Тётя Лена рыдала в темноте, прижимая меня к полу. Я считал секунды. Пятьсот. Тысяча. Где-то на трёхтысячной (или мне так казалось) сверху раздался глухой стук. Один. Второй. Потом шаги. Медленные, шаркающие. Мать уже не сидела. Она шла. Но не к нам. Она побрела прочь, в пустой цех, туда, где сквозь разбитые окна лился холодный утренний свет. И последнее, что я слышал от неё живой — это полуслово, оборванный стон, который мог быть моим именем, а мог и рыком.

Больше стуков не было. В подвале пахло смертью, машинным маслом и моим детством, которое кончилось прямо там, у ржавого замка. Я сжимал нож и думал о рыбалке. О том, что мать так и не узнает, что я ненавидел эту чёртову рыбалку. И о том, что теперь это уже совсем не важно.