О клоунах и пиве

Бэйтаун, полицейский участок, 16 мая, 1871 года

Газовые лампы в раздевалке участка гудели, как пойманная в банку муха — низко и нудно. Сварре стянул мокрую от пота форменную рубашку и повесил на крючок. Мышцы ныли — патруль выдался долгим, с погоней по докам и парой задержаний, которые пришлось оформлять до полуночи. Он уже предвкушал, как выйдет на улицу, вдохнёт влажный воздух с залива и не торопясь, доберётся до своей каморки. Как раз голову проветрит.

За спиной загрохотали сапоги. Смена возвращалась шумно, как всегда: ирландцы МакШейн, О'Брайен и Флаэрти обсуждали что-то, перекрикиваясь через раздевалку. Сварре не прислушивался давно привык, что для них он пустое место.

Он уже застёгивал пуговицы на сменной рубашке, когда за спиной раздалось:

— А, Арлекин на месте. Чего в углу жмёшься? Иди к людям.

Сварре замер на секунду, но не обернулся. Слово было новым. Раньше обходились просто «метис» или «полукровка».

О'Брайен, самый плечистый из троих, обогнул скамейку и встал так, чтобы оказаться в поле зрения.

— Ты глянь. Стоит, лощёный. Прям как тот паяц из комедии. Знаешь, Ларсен, есть такая кукла в клетчатом костюме. То ли смеётся, то ли плачет, хрен разберёшь. Арлекин. Французская штучка.

— Я не француз, — спокойно ответил Сварре, не поднимая головы.

— Да ты вообще непонятно кто, — О'Брайен ухмыльнулся. — Ни белый, ни черный. То ли свой, то ли чужой. Вот и костюмчик тебе в масть.

Флаэрти загоготал. МакШейн молча наблюдал, прислонившись к шкафчику. На лице неодобрение, но не вмешивается.

Сварре застегнул последнюю пуговицу и поднял глаза.

— Ты что-то хочешь мне сказать, О'Брайен? Или подошел просто языком почесать?

О'Брайен шагнул ближе. Роста они были примерно одного, но ирландец крупнее.

— А чего ты вообще в форму-то полез? Думаешь, мундир надел, человеком стал? Тебе в цирк надо было, с такой-то рожей? Там как раз цветных любят.

Сварре чуть склонил голову набок, разглядывая его так, словно видел впервые.

— А тебя в клоуны не взяли, потому что шутишь не смешно? 

В раздевалке стало тихо. Даже гудение светильников будто исчезло.

О'Брайен побагровел.

— Ты, щенок...

— Я констебль, — перебил Сварре. — Такой же, как ты. Если есть что сказать — говори прямо. Без этих твоих цирковых штучек.

О'Брайен обернулся. МакШейн едва заметно покачал головой — не лезь, мол. Флаэрти пожал плечами, потом ухмыльнулся:
— Что, Бык, щенок-то лаять умеет? Смотри, укусит еще..

— Меня? — ухмыльнулся здоровяк. Он шагнул вплотную и толкнул Сварре плечом. Тот не пошатнулся.

— Не… Он рапорт напишет, да? Ты же правильный. Все по протоколу. Да только протокол, он для людей. Не для...

Договорить он не успел. Сварре двинул ему в челюсть, коротко, без замаха — так бьют на улице, пока не началось.

О'Брайен отшатнулся, но устоял. Вытер губу, посмотрел на кровь на пальцах — и ухмыльнулся.

— Ах ты ж...

И бросился вперёд.

Драка вышла недолгой, но грязной. Они впечатались в шкафчики, потом в скамейку. О'Брайен бил тяжело, но предсказуемо. Сварре уклонялся, принимал удары на плечи, ждал момента. Момент наступил, когда ирландец переступил с левой ноги на правую и на секунду открылся. Сварре ударил в корпус, потом ещё раз, и О'Брайен согнулся пополам.

— Всё, — выдохнул он, поднимая руку. — Хватит.

Сварре остановился. Дышал тяжело. Скула саднила, рубашка на плече треснула по шву.

В раздевалке повисла тишина. МакШейн и Флаэрти молча смотрели на них. И тут О'Брайен вдруг хохотнул.

— А ты крепче, чем кажешься.

Сварре ничего не ответил. Он взял свою куртку со скамейки, перекинул через руку и направился к выходу.

У двери его догнал голос МакШейна:

— Эй, Ларсен. Ты пиво пьёшь?

Сварре остановился. Обернулся.

— Пью.

— Ну так пошли, — МакШейн кивнул на дверь. — Паб за углом ещё открыт. За знакомство, так сказать. А то работаем вместе, а друг друга не знаем.

О'Брайен выпрямился, прижимая ладонь к ушибленному боку.

— Я первую ставлю, — сказал он хрипло. — За то, что в челюсть мне заехал. Не каждый решается.

Сварре посмотрел на них. На О'Брайена, с улыбкой на разбитых губах. На МакШейна, который застёгивал воротник. На Флаэрти, который уже накидывал куртку.

Он кивнул.

— Ладно. По одной.

— Вот и славно, — МакШейн хлопнул его по плечу — по тому самому, где треснул шов. Сварре поморщился, но промолчал. — А прозвище ты себе уже заработал, констебль. Арлекин. Не обижайся. У нас у всех есть. Меня вон Рыжим зовут, хотя я седой уже.

— А меня — Гвоздь, — добавил Флаэрти.

— За что? — не удержался Сварре.

— За характер. Тупее не бывает.

О'Брайен заржал. Сварре усмехнулся — первый раз за вечер.

Они вышли из участка вчетвером. Ночь пахла морем и угольной пылью. Где-то в порту гудел пароход. До паба было три минуты ходьбы, и всю дорогу О'Брайен, морщась, рассказывал, как однажды попытался в одиночку задержать пьяного гарпунера и чем это кончилось. Звучало больно.

В пабе было накурено и шумно. Они заняли стол в углу, и пабликан, не дожидаясь заказа, выставил четыре кружки тёмного и пару тарелочек с закуской. О'Брайен поднял свою кружку первым.

— За Арлекина. Дерётся как чёрт и молчит как рыба. Может, и правда наш парень.

Сварре поднял кружку в ответ. Ничего не сказал. Просто выпил.

Пиво оказалось тёплым. Но компания — неожиданно сносной.

P.S.:

В ирландском пабе человека, который стоит за стойкой и разливает пиво, называют publican (пабликан) — это хозяин заведения. Если же речь о наёмном работнике, то barman или potboy (последнее — если речь о молодом помощнике, который таскает кружки и моет посуду).

Но учитывая, что остров полон ирландцев, в их речи проскальзывают и гэльские словечки. Самый распространённый вариант — buachaill [бу́хал], что буквально значит «парень», а в контексте паба — «малый, который прислуживает». Скажем, «Эй, бухал, ещё по одной!»

В нашем случае, если трактирщик за стойкой сам хозяин, логичнее всего publican. А если это наёмный работник — barman или, с ирландским колоритом, buachaill. Приезжие англичане могут называть его potboy, а местные ирландцы — просто buachaill или даже «наш бухал».