Городское фэнтези. СССР 1979 пишется.

Вошёл Тихий.

— Вечер в хату, — посмотрел на пол под ноги. — Тапочки есть гостевые?

Шило только отмахнулся рукой.

— Заходи, дядя Слава.

Тихий вошёл в комнату, взял стул, стоявший напротив телека «Темп», скинул плащ на спинку, поставил стул напротив дивана, сел, оглядел комнату.

— Да-а-а. Видок-то у тебя не очень… Ты что пропал-то, а? — Голос хриплый, уставший. Перстень с чёрным камнем блеснул на руке. — Я уже всю Москву на уши поставить собрался.

Шило сел на диван, сжимая в руках кружку с остывшим чаем.

— Я вчера два раза к тебе приезжал. Звонок не работает — в дверь долбил. Думал, может, уехал куда. Может, накрылся с концами.

— Ничо не слышал, дядя Слава.

— Запил что ль? За тобой такое не водилось.

— Не запил я, дядя Слава. Заболел. Отравился чем-то, — сказал глухо, отводя глаза. — Всю ночь — ни встать, ни сесть. Думал — всё, конец.

— Всю ночь? Да я три дня тебя ищу по Москве.

— Три…? Ё-ё-ё… — Саша выпучил глаза.

— А сейчас чё? Оклемался?

— Оклемался, — кивнул Шило.

— Ну, давай к делу. У меня мотор под окном. Счётчик тикает. Работу сделал?

Шило махнул в сторону кухни.

— Там всё, дядя Слава. Икона, крест и книга, — хлебнул чая, хотел подняться, Тихий остановил его жестом.

— Отдыхай, отдыхай, — Тихий поднялся со стула. — Где там?

— На столе всё. Под полотенцем.

Через минуту со стороны кухни раздался голос Тихого:

— Слушай, я в полотенце всё и заверну. Нет ничего с собой. Лады?

— Лады.

На прощанье Тихий оставил Саше пару фраз о том о сём, да не о чём и тысячу советских рублей синими двадцатипятирублёвками. Сорок штук. Каждая с портретом Ильича в профиль.

Дверь за Тихим закрылась. Шило остался один.

Шило подошёл к окну, раздвинул штору. Внизу, от подъезда, отъезжало жёлтое такси. В заднем стекле мелькнул силуэт Тихого. Такси скрылось из вида.

Шило взял пачку рублей с кухонного стола, взвесил её приятную тяжесть, кинул обратно, и они веером развернулись на полированной поверхности.

Шило показалось, что Ленин с синей бумажки, лежавшей поверх остальных, скосил глаз и прищурился на Сашу сильнее. Как-то вовсе не по-доброму — так показалось Саше.

Он уже хотел вернуться на диван и прилечь, как в дверь постучали. Коротко. Три раза.

— Забыл чего, дядя Слава? — крикнул Шило, направляясь к прихожей.

Щёлкнул замком, потянул дверь на себя.

Никого. Шило оглядел пустой этаж. Кто-то опять неаккуратно у мусоропровода просыпал всякое. Прислушался. Ничего. Лифт молчит.

Опустил глаза вниз.

На грязном половичке, прямо перед порогом, лежала книга.

«Громник».

— Твою ж мать… — выдохнул Шило.

Он наклонился, поднял книгу.

— Ну и что мне с тобой делать, — прошептал он, заходя обратно в квартиру.

Ответ сам собой пришёл ему в голову, и самый простой — «прочитать надо».

Саша взял со стола одного «синего двадцатипятирублёвого Ленина» и заложил его на первой странице, где были нарисованы сидящие рядком на лавочке Ваня и Аня.

«Позже… потом… часок хоть ещё подремать…»

Шило вернулся на диван. Он не слышал, как на кухне раздался скрипучий ворчливый мужской голосок:

— Снова здарова! Гляди, Анька, — у нас тут подселение-уплотнение образовалось.

— Спи, Ваня, день на дворе, — ласково оборвала Аня.

— И поспишь тут…

***

Краткий сон — на часик-полтора — удивительнейшим образом пошёл Саше на пользу. Голова ясная, в теле бодрость, и снилось ему что-то цветное и яркое, что-то хорошее, что именно не разобрать толком, как это часто бывает. Последнее из этого хорошего удержалось в его сознании на границе пробуждения — слова: «Очухался, касатик? А я уж думала — не выдюжишь...» И ещё такое отчётливое, такое яркое знание…, ну такое…, ну, как все номера и параграфы его статей из УК РСФСР, по которым он чалился. Ну такое чёткое, что хоть «зуб давай» знание о том, как пахнет свежескошенное сено в деревне под Тверью в 1923 году. Там где Шило никогда не был, да и не мог быть. 

И ещё знал то, чего знать никак он не мог. 

Как делает «вжух» коса по утренней росе, когда трава мокрая и тяжёлая. Широко, в полкорпуса, не торопясь, — и трава ложится ровным рядком, оголяя тёмную, парную землю.

Чем пахнет влажный утренний туман над рекой.

Как поднимается солнце из-за перелеска. Сначала краешек — огненный, строгий. Потом — полкруга. И вот уже всё залито светом, и каждая травинка блестит бисером рассыпанной по лугу росы.

Как дышится полной грудью на этой красоте.

Пошёл на кухню, замастырил себе чифирку покрепче — такой, чтоб скулы сводило. Обнаружил в холодильнике «Зил» полдесятка яиц, грамм сто «Любительской», бутылку кефира, пачку творога, пачку сливочного. Тем и решил — то ли ещё отобедать, то ли уже отужинать.

Хлебнув кефира из широкого горлышка, открыл книгу с закладкой двадцатипятирублёвой. Перевернул страницу.

«А в ту пору жил да был сирота без отца, без матери. Ласки родительской не знал он по жизни своей горемычной. С младости — за шиворот, с отрочества — по этапу. Но пришло ему время — и открылось ему многое, что от иных сокрыто. И спросил тогда сирота сам себя: «Кто же я теперь таков? И тому ли, другому ли быть — не ведаю…»»

Шило поднял глаза от страницы, почесал затылок.

— Ну и завернули, мать вашу… — пробормотал, но книгу не закрыл.

***

В это время на лестничной клетке, этажом ниже, шестеро в бронежилетах и масках бесшумно снимали оружие с предохранителей. Старший группы — капитан КГБ Савельев, оперуполномоченный сверхсекретного отдела «Ч», — прижал палец к губам, показал жестом: «Без шума». 

А никакого шума и не было. Под ногами бойцов группы захвата — ни скрипа. В руках — укороченные «АКСУ». Снайперская пара в соседнем доме напротив уже взяла под прицел окна квартиры Саши Шило. Перед снайперами — фотография свежая: Шило с таможни «Шереметьево-2». 

Начался первый этап операции — «Наследник». Приказ: взять живым. Книгу — изъять.

Перед тем как дать команду на штурм, капитан Савельев последний раз суровым взглядом осмотрел всё вокруг, хотя смотреть-то было особо и не на что — обычная лестничная площадка в обычном панельном доме в Марьиной Роще, и на площадке — обычная группа захвата «Альфа».