Писать просто = человек, красиво = робот? Разбираюсь с нейродетектором и новости о последней книге

Мы стояли перед двухэтажным зданием, которое в прошлой жизни, кажется, было торговой галереей. Широкие витрины, массивные двери, когда-то гостеприимно распахнутые, теперь сияли облупившейся краской. Над входом болталась вывеска — неровно обрезанный кусок фанеры, и по нему было выжжено:

ВРАЧ ТУТ

— Оригинально, — сказал я.

— Зато не заблудишься, — Коваль толкнул дверь, и мы нырнули внутрь.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Светло. Чисто. Чистота болезненная, почти музейная. Полы выметены так, будто здесь ждали комиссию из министерства, стены выбелены до того, что невольно прищурился. На окнах вместо занавесок старые простыни, и сквозь них сочился мягкий свет. В углу притулился шкаф с книгами: корешки топорщились, на них угадывался слой пыли. Рядом стол: бумаги, журналы, разложенные с той педантичной аккуратностью, от которой у нормального человека начинает чесаться в носу.

Я вспомнил: Коваль ещё в университете был помешан на чистоте в работе. Его лабораторный стол всегда сиял, будто операционная, инструменты лежали по ранжиру — скальпель к скальпелю, зонд к зонду. А вот за пределами лаборатории словно чёрт хвостом махал. Неделями не просыхал, таскал один и тот же свитер, смердящий, как мокрая псина, и не видел бардака в собственной квартире, хотя тот уже переходил в фазу археологических раскопок.

Странный тип, — прокомментировал чип. — Шизофрения в чистом виде.

Из глубины здания выбежал парнишка. Тощий — можно было брать на главную роль в фильме про голума. Лопоухий и грязный. Одежда: взрослая куртка, перехваченная в поясе верёвкой подобно тому, как перевязывают мешок с костями, и кроссовки, которые умоляли о погребении. Но глаза живые, быстрые.

— Я всё сделал! — выпалил он, подлетая к Ковалю, — И в приёмной ждёт мужик позавчерашний.

— С рукой? — спросил Коваль.

— Да, говорит, загноилась.

Коваль скривился.

— Ну и хрен ли он припёрся? Я ему сказал: антибиотики нужны. Платить не захотел, пусть гниёт теперь.

Парнишка потупил взгляд в пол, принялся крутить носком ноги по доскам. Этот жест — виноватый, почти собачий — выдал его с головой.

— Ке-е-еша, — Коваль прищурился, и в его голосе прорезался металл. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

Кеша молчал. Тишина загустела.

— Кеша! — голос Коваля стал жёстче.

— Я это… — Кеша мялся. — Ну, короче… ну я…

Коваль резко схватил его за плечо и надавил пальцем — Кеша согнулся и взвыл.

— Ай! Ай! Больно! Пусти!

Коваль отпустил.

— Говори быстро!

Кеша потирал плечо, шмыгал носом.

— Ну я ему продал… из своих запасов…

— Что именно продал?

— Нистатин. От 2017 года…

Коваль медленно, как в дурном сне, поднёс ладонь к лицу и смачно шлёпнул себя по лбу.

— У него что, грибок во рту? — спросил он с той обманчивой ласковостью, за которой прячется буря.

— Только рука… — пискнул Кеша.

— Или грибок влагалища? — Коваль повысил голос, и последнее слово хлестнуло по стенам.

Влагалища? — переспросил чип.

— Влагалища? — одновременно переспросил Кеша, захлопав глазами.

— Влагалища, — подтвердил Коваль, и в устах его это прозвучало как анатомический приговор. — Ну?

— Так это, — Кеша замялся. — Он же того…

— Что? — Коваль шагнул к нему, и парнишка инстинктивно втянул голову в плечи. — Зашил?

— Нет, хе-хе, — Кеша нервно хихикнул. — Он же мужик.

— Ну а тогда на кой хрен ему противогрибковые?!

— Ну у меня были, — Кеша развёл руками. — Давно лежат. Вот решил ему продать…

Коваль отвесил ему подзатыльник — не скупой, от души, — и затрещина гулко щёлкнула в тишине. Кеша охнул, но не заплакал, только зачесал затылок.

— А мне теперь разгребать за тобой! — рявкнул Коваль. — Пусть сидит. Потом возьмусь за него. А пока принеси нам с Алексеем бутылочку праздничной и закусь. Живо.

Кеша стоял, прилежно потирая затылок, и медлил.

— Вперёд! — Коваль придал ему лёгкого ускорения пенделем. Кеша сорвался с места и испарился в коридоре, только эхо шагов заметалось в темноте.

Что за кровожадный маньяк? — чип притворно ужаснулся. — Разве можно так с детьми обращаться… Мне он нравится.

— Ты чего так жёстко с ним, Лех? — спросил я.

— Да пацан беспризорный, — Коваль махнул рукой, точно отгоняя муху. — Прибился пару лет назад ко мне. Учу уму-разуму — бесполезно. Вечно лезет в каждую щель. Но полезный.

— Ну, дело твоё.

— Пойдём, — Коваль двинулся вперёд и я двинулся следом.

Мы прошли мимо столов и шкафов, и в глубине помещения я увидел металлический стол — операционный, судя по виду. Над ним хирургические лампы: старые, с облупившейся эмалью, но ещё способные изливать холодный, безжалостный свет на чью-то вскрытую плоть.

— Там оперируешь? — спросил я.

— Оперируют в больницах, — Коваль усмехнулся краем рта. — Я режу.

— Откуда так пафосом потянуло?

Карр, — чип каркнул, словно ворон на плече. — Как в дешёвом сериале нулевых. Карр.

— Кря, — сказал я.

— Что? — обернулся Коваль.

— Да у меня кукуха поехала уже, — ответил я, потирая висок. — Всё не могу переварить этот мир.

— Понимаю, — Коваль кивнул, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим, как у человека, который что-то забыл, но помнит, что забыл. — Я с неделю в себя приходил, когда тут очутился.

Мы прошли дальше и зашли в большое помещение.

Просторная комната, вероятно, бывший ресторан или кафе. В одном углу игры: бильярд, настольный футбол, какие-то автоматы, уснувшие мёртвым сном. В другом углу большая двуспальная кровать, на которой под одеялом спала девушка. В третьем углу два дивана друг напротив друга, точно старые приятели, между ними стол с парой бутылок мутной жидкости, стаканы, пустая тарелка — натюрморт на грани запоя. Четвёртый угол целомудренно скрывала ширма из простыни.

— Ну проходи, — Коваль указал на диваны. — Иди падай. Я сейчас умоюсь.

Я оглядывался, чувствуя, как реальность снова даёт трещину.

— Неплохо ты устроился, — сказал я. — Игры, баба, алкоголь… Как будто у тебя и не поменялось ничего.

Коваль хмыкнул.

— Хах, смешно. Баба? — он повернулся к кровати, подошёл. — Эй, мартышка! Подъём! Подъём, я сказал! Иди приведи себя в порядок и погуляй часок.

Девушка недовольно проматерилась. Она села, зевнула, потянулась — одеяло сползло, обнажая плечи и дальше. Она была голой. Скользнула по мне равнодушным, как у кошки, взглядом, встала и, потирая глаза, вышла из комнаты — босая Ева среди бетонного эдема.