Одесская Мама Бейкер

«Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» Ильи Ильфа и Евгения Петрова определили наличие чувства юмора у многих поколений тех, кого было  принято называть «советской интеллигенцией».
Многие критики, рецензируя эти шедевры,  обращали и обращают внимание на то, что Ильф и Петров к любым своим  персонажам всегда относились с определённой – большей или меньшей, но  всегда присутствующей – долей симпатии. Даже «голубой воришка» Альхен,  даже непробиваемый ленивец и нахлебник Васисуалий Лоханкин обладали в  глазах авторов не только отрицательными, но и некоторыми положительными  качествами: и это неудивительно, ведь у каждого их персонажа имелся, как  минимум, один живой и реальный прототип. Писатели знали своих героев в  лицо, жили среди них и симпатизировали им.

 Дочь лейтенанта Шмидта

 За одним лишь исключением. Одним из  ключевых, неотъемлемых персонажей «Золотого телёнка» является, без  сомнения, Михаил Самуэлевич Паниковский – мелкий аферист, бывший слепой,  жалкая и ничтожная личность. И вот к нему-то авторы не проявляют ни  капли не то что привязанности, а даже простого человеческого сочувствия.  Вздорный, склочный, мелкий трус, гусиный вор, не гнушающийся украсть  чего-нибудь у собственных товарищей, не интересующийся никем и ничем,  кроме самого себя, и вечно ноющий по поводу и без повода. Конечно, в  знаменитом фильме Зиновий Гердт сыграл его, как говорят в Одессе,  «гораздо по-другому» – там у Паниковского есть определённый  положительный имидж, по крайней мере – его становится жаль. Но это –  творчество самого Гердта, который просто не умел не быть обаятельным. А  вот в книге даже смерть Паниковского описана без малейшего сочувствия.  Смешно, но не более того.

 За что же, спрашивается, авторы так  невзлюбили именно этого своего героя? Можно ведь предположить, что, раз у  всех остальных персонажей имелись прототипы – то и этот имеет «за  спиной» кого-то реального. Кто же мог вызвать у Ильи Ильфа и Евгения  Петрова такое стойкое отвращение?

 В самом деле, у Паниковского был прототип.  Оба писателя знали этого человека и оба его ненавидели – правда, по  разным причинам. Суть в том, что прототип Михаила Самуэлевича – вовсе не  старый, одинокий еврейский дедушка. Это – женщина.

 Как известно, писатели родились и выросли в  Одессе – а точнее, в Одессе-маме, некоронованной криминальной столице  Российской империи (её имидж долго оспаривал Ростов-папаша, но в те  времена так и не завоевал сей малопочётный титул). И задолго до  описанных Исааком Бабелем дней Бени Крика (или Мишки Япончика) и Фроима  Грача с их разветвлённой еврейской мафией, тон в криминальном мире  города у моря задавали поляки – целый ряд польских банд, буквально  терроризировавших Одессу в начале XX века. Самой же крупной, удачливой и  отчаянной из них считалась банда, называвшая себя «Корсарами» (точнее,  «корсажами», так как выговаривалось это слово по-польски, korsarze. Это  давало, естественно, повод подшутить над названием, однако почему-то  вслух шутить на эту тему никто не решался), чьим главарём была некая  пани Микалина Ковская. Да-да, именно так – пани Ковская.

 Микалина Ковская 

Её бандиты считались в криминальном мире  теми, кого сейчас называют «беспредельщиками»: для них не существовало  не только никаких официальных законов, но и никаких воровских понятий:  хотели убивать – убивали, хотели отнять последнее у вдов и сирот –  отнимали. Банда просуществовала без малого двадцать лет и за это время  совершила более трёх сотен только крупных налётов и ограблений: громили  почтовые поезда, обчищали страховые общества, грабили банки, свободно  расправлялись с инкассаторами, а однажды даже ухитрились захватить часть  казны Черноморского флота, устроив самый настоящий абордаж эсминца  «Честный» (к слову, отец пани Микалины, Войцех Ковский, который умер,  когда его дочурке ещё и двенадцатый годик не миновал, был как раз  морским офицером – лейтенантом Черноморского флота. Так Михаил  Самуэлевич превратился в «сына лейтенанта Шмидта»).

 Гусь в галстуке

 Понятно, что у этих налётчиков имелся свой  сленг, тайный язык – и, в отличие от «наследников», сколотивших в  Одессе еврейские банды и общавшихся, соответственно, на идиш (именно  поэтому современная воровская «феня» переполнена такими еврейскими  словечками, как «хавира» – иврито-идишская «хевра», или, скажем,  «ботать» – от еврейского «боте»: выражаться, разговаривать), а польский  язык. Например, будущую свою жертву они называли «гусь», а само  ограбление – «ощипать гуся». Вот почему литературный персонаж  Паниковский так пылко описывал свои охоты на гусей! После успешного  ограбления, банда «корсажей», как правило, оставляла на месте  преступления «визитную карточку» – живого гуся с галстуком на шее.  Причём гусей этих самолично разводила пани Ковская – было у неё такое  хобби.

Впрочем, естественно, «пруха»,  продолжавшаяся два десятилетия, в какой-то момент подошла к концу,  причём самым трагическим образом и абсолютно без какого-либо участия  органов правопорядка либо конкурирующих банд. Весной 1916 года «корсажи»  нацелились ограбить товарный состав, причём налёт был совершён в их  стиле – без малейшего почтения к человеческой жизни, каковым отличался,  как известно, тот же Мишка Япончик (Беня Крик, персонаж Бабеля написаний  по мотивам жизни Мишки Япончика объяснял, что «если стрелять в воздух,  то можно ненароком попасть в человека, а кому это надо?»). При  нападении, в перестрелке были убиты оба машиниста товарняка и потерявший  управление, тяжело груженый состав врезался в цистерны с хлором.  Большая часть налётчиков скончалась от острого отравления – либо прямо  на месте, либо чуть позже. Пани Ковская выжила, но удостоилась судьбы,  пожалуй, ещё худшей: ей выжгло глаза, и она осталась слепой (вот вам  опять – почему литературный Михаил Самуэлевич играл слепца!).  Естественно, стоило ей потерять силу и власть, как место её поредевшей и  ослабевшей банды заняли другие организованные преступные группировки.  Опять же, Микалина Ковская оказалась единственной из главарей одесских  банд, не подписавшей в 1911 году конвенцию о разделе Одессы на зоны  «промысла» (опять же – прямая параллель с Паниковским, не подписавшим  конвенцию «детей лейтенанта Шмидта») и постоянно «охотившаяся» на чужой  территории. Пока её банда была сильна – ей это сходило с рук, но теперь…  В общем, её оставшихся в живых «корсажей» попросту перебили, почти  всех. Кто остался в живых – либо бежали, либо залегли глубоко на дно,  пережидая лихие времена, так как в окрестные банды их не принимали,  памятуя нанесённые ими обиды. Сама же пани Ковская, потеряв всё,  ухитрилась каким-то чудом оформить себе фальшивый паспорт, переехала под  Киев и, словно император Диоклетиан в почётной отставке, поселилась на  сельском хуторе и предалась разведению гусей.

 Месть писателей

 Впрочем, и тут ей не повезло: грянула  Октябрьская революция и лихую налётчицу… раскулачили, отняв у неё  последний, теперь уже вполне честный бизнес. Она чудом пережила  гражданскую войну и умерла в 1924 году в затрапезной гостинице  маленького городишки Ямполя. И даже её грустная и недостойная кончина  послужила для Ильфа и Петрова литературным материалом: её чуть ли не во  всех подробностях описал Паниковскому Остап Бендер. «Однажды, когда вы  вернётесь в пустой, холодный номер гостиницы «Марсель» (это будет  где-нибудь в уездном городе, куда занесёт вас профессия), вы  почувствуете себя плохо. У вас отнимется нога. Голодный и небритый, вы  будете лежать на деревянном топчане, и никто к вам не придёт.  Паниковский, никто вас не пожалеет. Детей вы не родили из экономии, а  жён бросали. Вы будете мучиться целую неделю. Агония ваша будет ужасна.  Вы будете умирать долго и это всем надоест. Вы ещё не совсем умрёте, а  бюрократ, заведующий гостиницей, уже напишет отношение в отдел  коммунального хозяйства о выдаче бесплатного гроба…».

 Согласитесь, эти строки, предсказывающие  мучительную кончину Михаила Самуэлевича (а точнее, живописующие  реальное, долгое умирание Микалины Ковской), как-то не воспринимаются ни  в качестве юмора, ни в качестве сатиры. Уж скорее, это жуткое,  глумливое злорадство, своеобразное отмщение, доступное, пожалуй, лишь  писателям. Так за что же Илья Ильф и Евгений Петров так ненавидели  бандитскую мамашу пани Ковскую, откуда они вообще её знали так хорошо,  чтобы так сильно ненавидеть?

 Что касается Евгения Петрова (в те времена  ещё Катаева) – то он никогда и ни за что не мог простить пани Микалине  смерти своей родной сестры. Она погибла, застреленная «отморозками»  Ковской во время нападения на банк купца первой гильдии Ерохова –  случайная жертва, которой вполне можно было бы избежать, придерживайся  «корсажи» хотя бы пресловутых воровских «понятий», приверженностью к  которым отличались другие бандиты.

 А вот у Ильи Ильфа причина для ненависти  была совершенно иная. В 1913 году, шестнадцатилетним мечтателем, он  напропалую увлекался воровской романтикой, восхищался дерзкими и не  боящимися ни Бога, ни чёрта налётчиками и даже, по слухам, влюбился в  пани Микалину. И, соответственно, пришёл проситься к ней в банду.  Правда, основным условием приёма туда было знание польского языка, да и  вообще – не-поляков, а уж тем более – евреев «корсажи» старались не  принимать. Илья польского не знал, поляком не был – за что и получил от  ворот поворот и увесистый подзатыльник лично от пани Ковской. И  оскорбился на всю жизнь, пообещав ей: «Вы меня не знаете. Я вас всех ещё  продам и куплю». Михаил Самуэлевич, как известно, это своё обещание не  выполнил, а вот Илья Арнольдович, как видим – смог. Правда, по-своему,  по-писательски, в 1931 году, когда впервые увидел свет «Золотой  телёнок».

kackad.press/2021/12/02/ 

Возможный автор Юлия Кравченко (журнал «Загадки истории», март 2018 г.)

***
Какая красивая легенда!
Какой полет фантазии!
Тут МТА есть чему поучиться!