– Dumkopf! Rotznase! {Дурак! Сопляк!}

7 мая 1866  года Отто Эдуард Леопольд герцог цу Лауэнбург граф фон Бисмарк-Шёнхаузен (да, это все один человек) вышел из дворца кайзера Вильгельма и неторопливо, пешочком двинулся к себе домой. На Унтер-ден-Линден (недалеко от посольства России, как непременно уточнили бы нынешние СМИ), к нему подскочил студент сельскохозяйственной академии Гогенгейма, некий Фердинанд Коген-Блинд (таки-да, но по отцу) и начал покушаться. Как пишут в источниках, он сделал два выстрела в спину Бисмарку, после чего тот развернулся, схватил штудента, но тот успел выстрелить еще три раза. Окончательно скрутить нападавшего помогли проходившие мимо солдаты гвардейцы.

Бисмарк все так же пешком дошёл домой, где уже вечером его личный врач при осмотре констатировал, что: «первые три пули слегка задели тело, а последние две пули отскочили от ребра, не причинив существенного вреда». Другие источники уточняют, что «из-за болезни, которую он только что перенес, Бисмарк был одет в необычно теплую для этого времени года одежду» которую пули едва пробили.

Что касается студента, то его доставили в полицейский участок, но, похоже, даже не удосужились толком обыскать – оставшись без присмотра, он достал из кармана нож, полоснул себя по горлу, перерезав сонную артерию, от чего и помер.

Подумав, я пришел к выводу, что для художественного романа сцена, когда канцлер империи (уже наполучавший изрядно угроз за свою деятельность) пешком и без охраны идет домой, покушенец пятью выстрелами в упор оставляет на нем пару синяков, а самого покушенца доставляют в обычный полицейский участок и даже не обыскивают, будет выглядеть абсолютно неправдоподобно. Ну не бывает же так.

И да, задумался, как сочетается

«– Ах, горская медицина… – сказал Доктор, снова окутываясь дымом. – Ну, что же, предположим. Правда, порезанный палец – это одно, а семь пуль в упор – это другое, но – предположим… То, что раны заросли так поспешно, – не самое удивительное. Я хотел бы, что бы мне объяснили другое. В молодом человеке семь дыр. И если эти дыры были действительно проделаны настоящими пистолетными пулями, то по крайней мере четыре из них – каждая в отдельности, заметьте! – были смертельными.

Лесник охнул и молитвенно сложил руки.

– Какого черта? – сказал широкоплечий.

– Нет уж, вы мне поверьте, – сказал Доктор. – Пуля в сердце, пуля в позвоночнике и две пули в печени. Плюс к этому – общая потеря крови. Плюс к этому – неизбежный сепсис. Плюс к этому – отсутствие каких бы то ни было следов квалифицированного врачебного вмешательства. Массаракш, хватило бы и одной пули в сердце!

– Что вы на это скажете? – сказал широкоплечий Максиму.

– Он ошибается, – сказал Максим. – Он все верно определил, но он ошибается. Для нас эти раны не смертельны. Вот если бы ротмистр попал мне в голову… но он не попал… Понимаете, Доктор, вы даже представить себе не можете, какие это жизнеспособные органы – сердце, печень – в них же полно крови…»

И

«любимый «герцог» двадцать шестого калибра»

«Треснул выстрел. Негромкий сухой выстрел из «герцога». Я споткнулся на ровном месте. Все. Конец. Я побежал из последних сил. Впереди справа мелькнула между безобразными формами фигура в белом лабораторном халате. Гриша Серосовин по прозвищу Водолей. Тоже опоздал.

Треснули еще два выстрела, один за другим… «Лева. Вас убьют». — «Это не так просто сделать…» Мы ворвались в мастерскую Майи Тойвовны Глумовой одновременно — Гриша и я.

Лев Абалкин лежал посередине мастерской на спине, а Экселенц, огромный, сгорбленный, с пистолетом в отставленной руке, мелкими шажками осторожно приближался к нему, а с другой стороны, придерживаясь за край стола обеими руками, к Абалкину приближалась Глумова.

У Глумовой было неподвижное, совсем равнодушное лицо, а глаза ее были страшно и неестественно скошены к переносице.

Шафранная лысина и слегка обвисшая, обращенная ко мне щека Экселенца были покрыты крупными каплями пота.

Остро, кисло, противоестественно воняло пороховой гарью.

И стояла тишина.

Лев Абалкин был еще жив. Пальцы его правой руки бессильно и упрямо скребли по полу, словно пытались дотянуться до лежащего в сантиметре от них серого диска детонатора. Со знаком в виде то ли стилизованной буквы «Ж», то ли японского иероглифа «сандзю».

Я шагнул к Абалкину и опустился возле него на корточки. (Экселенц каркнул мне что-то предостерегающее.) Абалкин стеклянными глазами смотрел в потолок. Лицо его было покрыто давешними серыми пятнами, рот окровавлен. Я потрогал его за плечо. Окровавленный рот шевельнулся, и он проговорил:

— Стояли звери около двери…

— Лева, — позвал я.

— Стояли звери около двери, — повторил он настойчиво. — Стояли звери…»

Судя по тому, что Абалкин после выстрелов смог произнести осмысленные фразы, пули попали не в голову. Причем не из армейского пистолета ротмистра Чачу, а чего-то в формфакторе «вальтера ПП». Есть подозрение, что в случае «мозг не задет», при таких ранениях человека откачает даже современная медицина, при условии оперативного прибытия скорой. Максим выкарабкался вообще сам. 

«Но как, Холмс?»

 P.S. Да, как пишут, Коген-Блинд пытался убивать Бисмарка из Lefaucheux Pepperbox