Ты можешь бежать долго...

Всем привет. Продолжаем выкладку коротких историй про персонажей наших книг. Сегодня — Джошуа Слоун, глубоко верующий в Бога человек, профессиональный охотник за головами.

Ты можешь бежать долго...

Он шёл уже четвёртый день. Джунгли дышали — не ровно, а с паузами, как живые. Ровно зверь, что замер перед прыжком. Воздух как кисель, пот заливает глаза, но он шел. Потому что нет силы, которая остановит кару Господню. И ветки, что обычно цепляются за шляпу, одежду, бьют в глаза, сейчас пропускали, будто знали, что не он идет по следу, но возмездие.

В его голове звучала песня. Старая, мрачная. Спиричуэлс, который работники на ранчо пели, когда он был пацаном. Про то, что бежать можно сколько угодно, петлять, прятаться за деревья, за других людей, за деньги, за чужую жизнь — а Господь всё равно тебя вырубит. Как сухое дерево. Как ту скотину, которая мешает стаду. Джошуа верил в Бога. Но не того, что сидит на облаке и пряники раздает. А в того, кто знает, где человеку лучше быть. И направляет. Кого рукой направит — ласково, мол, иди туда, сынок, там для тебя подходящая работа есть. Кого подзатыльником, чтобы не брыкался. Чтобы понял: нечего кочевряжиться — делай, что тебе говорят. Вот он ее и делает.

Их было двенадцать. Две женщины, остальные мужики, все из приезжих. Когда-то они хотели в Бэйтауне свои дела решать, а в итоге едва не порешили их самих. Вырвались, ушли в джунгли, думали — переждут, ограбят дальние фермы, набьют карманы и свалят с острова. Или вернутся в Бэйтаун уже с баблом, купят закон, прикупят уважение. Как многие до них пытались.

Но они перешли черту. Убили семью. Отца, мать, двоих детей. Старшая дочь спряталась в погребе, выбралась потом, пришла к «Папаше» Слоуну — вся в слезах, чёрная от земли, куклу к груди прижимает, трясётся. И смотрит. Отец и сказать ничего не успел. Джош молча поднялся, снял с крючка свой  патронташ с кольтами, да мешок с припасами, и вышел. 

К вечеру третьего дня следы почти пропали — они петляли, возвращались, путали. Он вышел к ручью, зачерпнул воду, присел на камень отдохнуть. И тут услышал. С ветром, с шелестом листвы — ту самую песню. Джошуа поднял голову. Всё снова встало на место. Он проверил револьверы — шестизарядные, оба заряжены. И так знал, но проверил. Перешёл ручей.

Он догнал их затемно. Пересчитал. Все здесь.

На поляне горел костёр. В котелке булькала похлёбка, пахло рыбой и какой-то лепёшкой. Кто-то сидел, кто-то стоял, рыжий здоровяк что-то доказывал, размахивая руками. Его слушали, но чувствовалось: внутри уже своя иерархия, своя стая. Он не в ней. Джошуа бесшумно вышел на поляну, встал, чтобы его тень упала на костёр. Сразу его не заметили — слишком ждали ужина. Тем неожиданней прозвучал его голос.

— Ужина у вас не будет, — сказал Джошуа. — Здесь не будет.

— Это почему же? — машинально спросил кто-то.

— Сатана вас в Аду попотчует, — негромко, почти буднично, как если бы объяснял что-то прописное, сказал Джошуа.

Рыжий схватился за оружие первым. Первым и умер. Пуля вошла ему между глаз. Джош чуть повернулся. Выстрел. Поворот, шаг в сторону. Выстрел. Пригнулся, выстрел. Два шага вправо, на каждом — выстрел. Кольт в кобуру, следующий. Не успел, бросок ножа в упор. Седьмой. 

На восьмом банды больше не было. По поляне метались четверо испуганных животных. Три выстрела, как три такта. Последний умер у самых деревьев. Джошуа перезарядил револьверы, подошёл к костру, снял котелок с огня. Достал из кармана мешочек с кофе — всегда носил с собой. Налил кипятка в помятую кружку, насыпал горькой, чёрной молотой крошки. Помешал.

Отпил. Хорошо. Горячо. Горько. Как жизнь, как работа, которую поручил ему Господь. Вокруг лежали тела. Он смотрел не на них. На огонь. Потом тихо запел. Про то, что сколько ни беги, ни петляй, ни прячься — однажды придёт тот, кто не бегает, не кричит, не торопится. Просто делает свою работу. Ту, которую доверил ему Господь.

Допив кофе, поставил кружку на камень. Поправил шляпу. И ушёл в джунгли. Не оглядываясь. 

 Та самая песня