Застывшая в потоке

 Она пришла в себя уже в потоке. Не было ни берега, ни первого крика, а только холодная, тугая стремнина бытия, подхватившая её, словно щепку, и понёсшая сквозь теснины дней. Вода искрилась мириадами брызг, и каждая капля, прежде чем упасть обратно, успевала отразить целый мир. Жизнь оказалась именно такой, какой её рисовали древние сказители, красивой бурной горной рекой, но чей нрав переменчив, то ласковый перекат, то ревущий водоворот.

Плыть по течению было нестерпимо. Её разум, этот вечный скиталец в темнице черепа, жаждал постичь природу вод. Стоило лишь на мгновение погрузить лицо в серебристую толщу, как под ним разверзалась иная вселенная... бездонная пропасть обретаемых знаний. Хлябь смыслов уходила вниз настолько глубоко, что не видно было дна. Лишь смутные силуэты неразгаданных истин скользили там, в вечном полумраке, маня и ускользая. Чем больше он познавал, тем необъятнее казалась пучина, тем яснее он чуял солёный привкус бесконечности на губах. Знание не утоляло жажды, оно её лишь разжигало, так как мудрость не в обладании сосудом, а в умении пить. Но смертный дух устаёт от безопорности. Течение несло её всё быстрее, мелькали дни, как валуны по берегам, и девушку охватила изнурительная тоска по незыблемому. Ей захотелось остановить поток, высечь на граните истину, которую не посмеет оспорить даже время. - Должна же существовать абсолютная правда? - шептал она пересохшими губами, - та, что не размывается водами сомнений, та, что станет моей сушей! 

И в тот миг, когда руки её коснулись огромного, отполированного течением валуна, она вцепилась в него, как в последнее спасение.

Камень был холоден, но прочен. Девушка взобрался на него, распрямила плечи и торжествующе выдохнула. Вот она, твердь окончательной правды. Здесь не нужно больше плыть, не нужно вглядываться в пугающую бездну под ногами. Она высекла на камне свои догматы и назвала их непреложным законом. Река бесновалась внизу, но она лишь презрительно щурилась... наивная стихия, не ведающая, что она уже всё постигла. 

Шли годы. Тело её огрубело, вросло в гранит, а глаза, некогда отражавшие звёзды, затянулись белёсой пеленой. Она перестала слышать шёпот вод, не видела, как бездна под ней порождает новые, доселе невиданные формы жизни. Она была абсолютно спокойна, так как уверовала, что познала всё. Но именно здесь, на вершине своей непогрешимости, она сама стала самой беспросветной невеждой. Абсолютная правда, переставшая дышать и меняться, обратилась в гробницу её разума. Живое знание утекало мимо, а она так и осталась сидеть на камне, превратившись в соляной столб собственной гордыни, не ведая, что истина это не пункт назначения, а вечное движение души сквозь бездну.

Не кажется ли вам порой, что и мы, устав от сложности мира, высекаем себе удобный, но мёртвый островок из собственных убеждений, называя его истиной, в то время как настоящая жизнь, непознанная и живая с грохотом проносится мимо?