«Доспрос»: Ярополк Ростовцев
Автор: Рейнмастер
Рыцарь печального, но завораживающе красивого образа.
Писатель, не нуждающийся в нейросетевой верификации.
Поэт, умеющий сложить из ледяных кусочков реальности самое главное Слово...
— Здравствуйте, Ярополк!
По меркам нашего стремительного цифрового времени вы — просто загадка. День за днём с удивительным постоянством дарите нам изумительные стихи — без малейших признаков выгорания. Как это у вас получается?
— На этот вопрос ответить легко, потому что все сложно. В какой-то момент что-то где-то включилось, и стихи приходят. Я понятия не имею, каков механизм всего этого. Не знаю, сколько это будет продолжаться. Возможно, завтра с утра оно выключится. Или будет работать еще год, два… Сколько-то…
А вообще я не стремительный. Я безобразно медленный.
— Коммерческие авторы часто подчёркивают, что в деле написания книг главное — не вдохновение, а прилежание. Применимо ли это к стихам?
— Я вам не скажу за всю Одессу. Вся Одесса слишком велика… Про себя сказать могу. Прилежание еще никогда никому не вредило. Но вдохновение важнее.
Тут ведь как… Когда я прозу сочиняю, мне надо, допустим, написать эпизод, в котором некая совершенно непонятная хрень включилась, а потом так же внезапно выключилась. Эхо пошло по целой группе миров. Границы между ними нарушаться стали. Недавно, кстати, писал такое. Специально его вспомнил, ибо в нем все довольно расплывчато. Я примерно, просто очень примерно, представляю себе, как все должно выглядеть. Пока возился, конкретика постепенно появилась. И вот эпизод готов. Он отличается от того, что я себе представлял в самом начале. Сильно отличается. Но все же это про включившуюся и выключившуюся хрень, про размывание границ и прочее. То есть я сделал то, что и собирался.
А теперь стиш. Вот я встал с утра с левой ноги и решил: а напишу-ка я любовный сонет. Помучился какое-то время. Сонет написался. Но не любовный, а пейзажный. Про любовь там вообще ничего нет. Ни словечка. Даже намека никакого. Я не преувеличиваю. Такое бывало не один раз. И наоборот бывало. Тут нужно вдохновение, чтобы вообще хоть что-нибудь вышло. И вдохновение определенного сорта, чтобы вышло то, а не это. Я захотел написать про любовь, а вдохновение на пейзаж пришло. Никаким прилежанием ничего не исправить.
— Одна из громких проблем сейчас — всплеск нейротворчества. А возможно ли с помощью ИИ писать стихи? Настоящие, а не трень-брень балалайка?
— Я думаю, что нет. Стихи — штука предельно эмоциональная. В прозе эмоции тоже нужны и важны. Но в стихах — это самое сердце. Я — не шибко плаксивый человек. Но стихи могу со слезами писать. Эмоция напала и захватила. В прозе же подобное нападение эмоций — штука редкая. Ну, бывает проза, по накалу максимально приближенная к поэзии. Но это не часто получается.
К чему это я? А к тому, что нейросетка эмоций не испытывает. И пока не научится их испытывать, настоящих стихов писать не сможет.
— Пока прозаики ломают копья вокруг КС и боллитры, поэты на АТ мрачно безмолвствуют. Есть ли у поэзии какие-то перспективы? Или это исключительно хобби? «Вышивание словом» без надежды добиться чего-то ещё?
— Пророческого дара в себе не ощущаю. Я просто вижу определенную тенденцию. И не вижу другой. Возможно, через пару лет все резко изменится.
А сейчас… что вижу, о том и пою. Я еще застал последние времена, когда поэтическое слово имело хоть какой-то вес. С тех пор все менялось исключительно в худшую для потов и поэзии сторону. И нынче у поэзии статус практически нулевой. Поэтому полагаю, что перспектив нет. А с чего ж ты тогда рифмоплетствуешь? А с того… Пробовал я с этим завязать. Не получилось. Пишу стихи, ибо пишутся.
— И это прекрасно!
И как читатель я продолжаю надеяться, что однажды смогу поставить себе на золотую полку полное собрание ваших произведений... Но вместе с тем понимаю, что издательское дело - вопрос не столько хорошего вкуса, сколько коммерции. Ярополк, представьте, что вы сами стали издателем. Возьмётесь ли вы печатать неформат?
— Коварный вопрос. Я-то не издатель. В своем нынешнем статусе думаю, что взялся бы. А что б я запел, влезши в издательскую шкуру, понятия не имею. Разорились мы с тобой, Морденко, как есть разорились?
— А вообще, будь вы издателем, во что бы вы вложились? В какие темы, направления?
— Издательское дело — это бизнес. Если бы я стал издателем, вкладывался бы в то, что в данный момент хорошо продается. А вот если бы сумел раскрутиться, постарался бы создать какую-то нишу для поэзии и всякого неформата.
— Как бы вы оценили состояние АТ? Что происходит с порталом? Развивается он или, наоборот, загибается… или стагнирует?
— Знаете, за последнее время я открыл для себя большое количество новых чудесных авторов и замечательных текстов. Я не успеваю это все читать! Трагедия просто! Поэтому я думаю, что АТ развивается.
— А что происходит с литературой в целом? Конечно, мы не аналитики. Но ведь можем оценивать, предполагать…
— Не думаю, что с литературой происходит что-то плохое. Она меняется. Но она всегда менялась. Кому-то перемены могут не нравиться. Но это тоже нормально.
Я рискну высказать свою имху. Но это именно имха. Ни на что не претендую. Так вот. Тенденция такова. То, что называют боллитрой… вот оно впало в кризис, выродилось. Зато развивается и расцветает то, что называют жанровой литературой. Боллитру мне не жаль. Жанровая литература может и умеет больше. С поэзией вот беда совсем. Но об этом мы уже говорили.
— Один из важнейших для писателя вопросов: «Что я несу в мир?» Что хотите сказать Вы, Ярополк?
— Я не один раз говорил о том, что о чем бы я не писал, пишу в основном про любовь. Это не обязательно Эрос, хотя эротическая любовь занимает в моих произведениях важное место, но это также филия, агапэ и все такое прочее. Любви мало в нашем мире. А ведь сказано: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13: 2-3)
Что хочу сказать? Есть у меня одна вещь. Она мне очень нравится. Но она не окончена. Не знаю, будет ли. Потому что по нынешним временам и приткнуть-то ее некуда — только в стол. Там героиня — истребительница монстров и сновидица по совместительству. В снах она подружилась с девочкой-монстром. И вот в очередном сне они встречаются снова. Девочка умирает. Родичи узнали, что она общается с врагом, хотели заточить. Она удрала, но во время побега ее смертельно ранили. Тут появляются пустившиеся в погоню родственники. Разъяренная героиня их проклинает. Все начинает рушиться. Героиня понимает, что ее слово имеет здесь силу. Она исцеляет девочку, отзывает проклятие и протягивает матери девочки руку. Тоже про любовь. Наверное, эпизод хорошо выражает о, что я пытаюсь говорить.
Я по-совиному закрутила головой, зыркая по сторонам. Зрелище мне открылось занимательное. Я попала в лес, но выглядел он диковинно. Меня обступили толстые высоченные стволы серо-зеленого цвета. Ветви на них отсутствовали напрочь. Венчало каждый из них здоровенное подобие еловой шишки. Корни этих странных деревьев частью уходили в глубь, как и положено корням, а частью змеились по земле, сплошь затянутой тускло-зеленым мхом. Похоже, эти верхние корни связывали псевдо-деревья между собой. Кое-где на них отдыхали оранжевые ящерицы с укороченным телом и непропорциональной большой треугольной головой. Временами между стволами, надсадно жужжа, проносились четырехкрылые гибриды стрекозы и осы, привлекающие взгляд яркой тигровой раскраской.
Небо плотно затянули сизые тучи, создавая интимный полумрак. Внезапно до меня донесся знакомый клекот. Из глубины лесной выскочил Кахруи, отчаянно взмахивая крылоруками. Словно взлететь пытался. Динозаврик устремился ко мне. Подскочил, смешно замотал головой и побежал обратно. Отбежав на некоторое расстояние, вернулся, и все повторилось опять. Он определенно звал меня за собой. Что ж, я за ним последовала.
Я ожидала увидеть Найлу, но не такой. Девчонка, скорчившись, лежала на боку. Дыхание ее было шумным и хриплым. Я приблизилась и склонилась над ней. Бок Найлы рассекала длинная зигзагообразная рана. Рана не кровила, из нее медленно сочилась какая-то черная слизь.
Я опустилась на колени. Кахруи метался вокруг, жалобно вскрикивая. Я хотела, я очень хотела помочь, но не знала, что делать. Магичкой я была прескверной, да и целительство в набор моих навыков не входило. Если бы… Если бы вытащить ее в Хэалг… Ее и динозавреныша. Но как?
Найла разлепила плотно стиснутые веки.
— Пришла. Они узнали… про тебя… Я им… я им пыталась… Не слушали. Предательница… Заточить… в Древо Арху…
Передо мной, словно наяву встал уродливый черный и бочкообразный ствол, усаженный кривыми лысыми ветвями. С хриплым скрипом расселась кора, разошлась, раздалась гнойно-желтая древесина, открывая щель в непроглядный холодный и безжизненный мрак. Я затрясла головой и видение исчезло.
— Вырвалась… А проскочить… не сумела… Страж ударил… Кого Страж… все… конец… Посиди со мной… хоть немножко… И Кахруи забери… потом… Он сможет…
Слезы тихо и медленно поползли по моим щекам. Я взяла Найлу за руку и прижалась к горячей плоти щекой.
— Спой… пожалуйста… как-нибудь… неважно… Но чтоб… песня…
Песни… это ж не ко мне… Колыбельную? Но я не знаю колыбельных.
От отчаяния я вдруг запела «Старинную балладу» «Зверушек» — первое, что в голову полезло:
Здесь, вихри, как встарь, суровы,
Высоты тая от меня,
И руны издревле багровы
На орифламме дня.
Полет мой огнен и светел,
Но стыдно крылья иметь.
У мертвых в ладонях ветер
И неба древняя медь.
Слезы потекли обильно. Я давилась ими, хлюпала носом, но продолжала старательно выводить мелодию:
Но крылья мои кровавы
В паденье наискосок.
У мертвых в ладонях травы
И горький ил да песок.
Не найдены для оплаты
Ни слава, ни честь, ни лесть.
У мертвых в сердцах зажаты
Шальные злоба и месть.
Я уже не пела, а выла:
С равнин бесприютной смерти
Нацелен холод в висок.
Не верьте песням. Не верьте!
Остался один бросок
До мира, вина и хлеба,
До томного бархата губ…
Отточена воля Неба,
И смысл веления груб…
Что-то внутри оборвалось вместе с песней. Так не должно быть. Почему везде столько ненависти? Почему?
Кахруи вдруг отчаянно закричал. Тело Найлы судорожно дернулось.
— Уходи, — просипела она. — Здесь… нашли… Убьют… Тебя убьют… Они могут… даже во сне…
Oh, fickt euch alle! Я вскочила на ноги. Злоба просто раздирала меня. Руками и зубами в клочья порву, твари! Со Стражем вашим гребаным.
Три женщины — такие же, как Найла, только побольше, помассивней — приближались к нам. Срывая голос, я заорала:
— Мы убиваем кого-то? Мы? Вы — убийцы! Что она сделала вам? Говорила со мной? Да будьте вы прокляты! До десятого колена! Чтоб нигде вам места не нашлось! Ни тут, ни там!
От моего вопля реальность спазматически дернулась. Деревья зашатались. Пришелицы отшатнулись, отступили назад. В их глазах забился испуг.
Ах, вот что! Так я вас… сейчас… Острая боль пронзила меня всю. Что я делаю? Что я хочу сделать?
Одна из женщин с расширенными и почти безумными глазами осмелилась все же шагнуть вперед.
— Останови! Отзови проклятие! — голос ее дрожал.
— Заткнись! — проревела я.
Деревья отчаянно закачались. Одна из шишек тяжело рухнула прямо рядом с женщиной. Та шустро отскочила.
— Замри! Все замрите! — я уже не орала, шипела змеино.
Они замерли. А я, похоже, испытала то самое мгновенное просветление, о котором талдычили мастера чань. Во всяком случае днище у клетки точно отвалилось.
Солнце ныряет в землю,
И отрастивши крылья,
Клином летят деревья.
Я — только тень рассвета.
Все стало огнем, и я поплыла сквозь багровые, алые, оранжевые и желтые потоки. Капли сияющего пота сочились из моих пор и превращались в синих бабочек. Это было так смешно, что я зашлась хохотом. Хохот стал раскатами грома и родил ветвистую молнию, опоясавшую мои бедра. Пламя струилось с моих сосков и из моего лона. Пламя окружало меня. Не прекращая хохотать, я зачерпнула его ладонями и плеснула навстречу собственному смеху. Пламя пролилось на весело отплясывающие шишечные деревья. Они тоже захохотали.
— Щекотно! Щекотно! — громко вопили шишки, широко разевая губастые рты.
Пламя пролилось на плывущую в сиреневых облаках Найлу, и окутало ее плотным коконом. Кахруи молча показал мне цветок лотоса, и я насмешливо кивнула в ответ.
Мир стал молнией. Молния отпылала. Шишки, деревья, Кахруи, глупые пришелицы — все вернулось на свои места. Найла стояла, чуть пошатываясь, подле одного из деревьев. Она была бледна, но рана исчезла. Женщина, требовавшая отменить проклятие, смотрела на Найлу, не отрываясь. Лицо ее искажала боль.
— Мама, — прохрипела Найла, — уже все.
Я шагнула к недоделанной мамаше и остановилась прямо перед ней.
— Тьмою Матери Ночи останавливаю, отзываю и отменяю проклятие свое!
И я протянула женщине руку. Мамаша глянула на мою конечность, будто кролик на удава. Я подумала, что сейчас она сбежит, но она медленно протянула дрожащую ручонку мне навстречу. Руки соединились, и пожатие оказалось достаточно крепким.
Я, кувыркаясь, полетела из сна в свой мир…
— Вы верите в то, что словом можно изменить мир?
— Нужно пытаться. Как говорил герой «Полета над гнездом кукушки»: «Но я хотя бы попробовал».
— Как вам кажется, может ли литература быть свободной от политики?
— Может. Литература в ней не нуждается. У отдельных авторов может быть тяга к ней. А в целом литературе она не нужна. Вот политика лезет всюду — это да.
— В наше противоречивое время (да, дух Эзопа заступил одной ногой на порог, но я его выгоню…) Так вот… в это смутное, яростное время, вы, как мне кажется, сохраняете душевную зоркость и ясность мысли. Что даёт вам силы?
— Я как раз пост выкладывал о том, как закапывал талант в землю. Но он не закопался. Я подумал-подумал и решил, что не зря это. Следовательно, пока я еще не помер, должен все-таки как-то попытаться его реализовать. Вот эта мысль меня и мотивирует.
— Любое слово сказано не случайно. В какое из ваших произведений вы хотели бы пригласить читателя?
— Я бы пригласил читателя в одно из самых странных своих произведений. Мне оно представляется… знаковым… Так или не так? Возможно, так. Все же знаковое. «Боги любят шутить» https://author.today/work/485334.
Огромное спасибо, Ярополк!
И спасибо всем, кто зашёл в гости.
А я не прощаюсь. И ещё нарисуюсь в личке как... этот самый , чтобы спросить об... этом самом!
...некоторые правила:
1. Уважение. Автор не заказывал самопиар, а любезно согласился прийти и ответить на поставленные вопросы. Поэтому оскорбления, обсценную лексику и всё, что я сочту выходящим за рамки нормального человеческого взаимодействия, буду удалять.
2. Приглашённому автору можно задать дополнительные прямые вопросы в комментариях. Уведомления, конечно, будут приходить мне, но автор может подписаться на тему и получать обновления. И тогда, если он захочет, то ответит. А если нет, это опять же право автора.