Немножко мемуаров.....

Здравствуйте, уважаемые читатели!

В канун великого праздника я не буду писать особо возвышенно — лишь позволю себе процитировать несколько воспоминаний самых обычных людей из числа наших тогдашних Союзников, которым довелось оказаться на самой страшной войне в истории человечества.

Годфри (Джефф) Боэм (после войны был репортёром):

Я был стрелком-радистом 440-й эскадрильи бомбардировщиков 319-й авиационной группы ВВС США. 22 января 1944 года наш самолет «В-26» был сбит над Италией. Пилот со штурманом попытались довести подбитый бомбардировщик до базы, но он врезался в гору и взорвался, и они погибли. Двое стрелков открыли свои парашюты слишком быстро: ветром их затянуло в пламя, объявшее самолет, и их горевшие тела камнем упали на землю с высоты 10 000 футов. Меня и второго пилота взяли в плен, когда мы приземлились на парашютах. Сначала на грузовике, а потом в товарных вагонах нас доставили в Германию.

Я отчетливо помню, будто это было вчера, как меня, американского военнопленного, освободили советские войска в нацистской Германии. Я помню, как в июле 1944 года немцы решили перевести нас из лагеря для военнопленных в Хайдекруге в другой лагерь, потому что Красная Армия подошла уже совсем близко. Нас было около двух с половиной тысяч человек. Когда мы вышли на главную дорогу, то увидели, что она запружена беженцами с самыми разными повозками: старики и женщины впряглись в телеги и фуры вместо лошадей, дети тащили за собой тележки, доверху нагруженные вещами, которые беженцы обычно берут с собой, покидая дом. Время от времени встречались подростки в коротких штанишках и с рюкзаками на плечах, будто они собрались на прогулку, но большинство детей, как и стариков, были одеты очень бедно. Не было слышно ни звука, лишь скрип колес да шарканье ног. Прошло несколько часов, прежде чем нам удалось найти просвет в этой медленно тянувшейся колонне.

Когда мы наконец добрались до поезда, то узнали от других пленных, что охранники были вынуждены отгонять беженцев штыками, чтобы не дать нам смешаться с толпой. Нас запихнули в вагоны, рассчитанные на сорок человек или восемь лошадей, но — немцы, как обычно, поместили по шестьдесят пять человек в вагон. Вся наша партия военнопленных заняла по крайней мере целый состав. Каждому из нас был выдан хлеб, и утром и днем, когда поезд останавливался, мы могли взять воды.

Я до сих пор помню, как во время одной из остановок поезда я увидел молодую немку, сидевшую на каком-то ящике. В одной руке она держала ребенка, в другой — чашку с супом, которым пыталась накормить младенца, и слезы текли по ее изможденному лицу, а суп тек струйками по платьицу ребенка. Рядом с ней никого не было, и вроде бы ничто не мешало ей накормить ребенка грудью, но она сама так долго не ела, что у нее пропало молоко.

Так, все время делая остановки, мы ехали несколько дней. Потом нас погрузили в трюм парохода, настолько тесный, что, даже если бы мы все могли стоять, места все равно не хватило бы. Раз в день охранники поднимали люк и опускали в трюм ведро воды. Те пленные, что были поближе, дрались из-за нее. Кое-кому удавалось получить глоток, но большая часть воды, похоже, расплескивалась при драке.

На пароходе мы плыли два-три дня, затем нас снова погрузили в поезд. На этот раз на нас надели наручники, сковав по четыре человека: охранники объяснили это тем, что союзники якобы держат в наручниках немецких военнопленных. Потом нас поместили в товарные вагоны. Каждый вагон был разделен пополам проволокой, за которой находились шестеро охранников с пулеметом.

Через какое-то время и мы, и охранники успокоились и обменялись сигаретами. У одного из пленных оказалось что-то вроде консервного ножа, и с его помощью нам удалось открыть замки на наручниках. Было очень жарко, а пить было нечего. Около полудня поезд остановился. Заперев замки на наручниках, мы вывалились из вагона и поняли, что попали в новый лагерь.

Нас встретил большой отряд молодых солдат, вооруженных винтовками со штыками. Какой-то зверского вида полковник начал орать на нас (позже мы узнали, что его жена и дети погибли при бомбардировке Дрездена).

Солдаты с немецкими овчарками на поводках повели нас по дороге по четыре-пять человек в ряд. Немного погодя нам приказали бежать. Прямо перед нами упали несколько наших товарищей, организмы некоторых были насколько обезвожены, что через поры шла кровь. Один никак не мог подняться, а другой, который был прикован к нему, не мог поставить его на ноги. Подбежавший полковник приказал спустить собак, и те бросились на лежащего ничком пленного.

Тут полковник заметил, что один охранник не захотел колоть упавшего штыком, и, яростно крича, что-то приказал ему. Молодой солдат вытянулся по стойке «смирно», глядя прямо перед собой, но не двинулся с места. Полковник приказал охранникам увести его, а мы помогли отнести окровавленного товарища в лагерь. Бывшие среди нас врачи-англичане насчитали на его теле 76 ран от укусов собак. Он выжил, но мы сомневались, что остался в живых тот немецкий солдат, который осмелился не подчиниться приказу.

Последние дни войны. Мы находились в лагере для военнопленных летчиков № 1 возле Барта, рыбацкого поселка на берегу Балтийского моря. Это были голодные дни, особенно для двадцатилетних. Некоторые из нас за шесть недель потеряли в весе по пятьдесят фунтов. Как правило, один или двое теряли сознание во время ежедневной переклички.

Было бы гораздо хуже, если бы немцы принуждали нас работать, но, поскольку мы все были офицерами (в основном младшими) и согласно Женевской конвенции освобождались от работ, они на этом не настаивали. Однако всех советских пленных, независимо от чина, немцы заставляли делать самую грязную и тяжелую работу, и те грудились во всех четырех лагерных зонах под присмотром вооруженных охранников.

В нашей зоне было 2,5 тысячи летчиков, и почти все они летали на бомбардировщиках; в основном это были сержанты, доставленные сюда из лагерей в Хейдекруге и Киефхейде. Была, впрочем, небольшая группа летчиков-истребителей, и они были повыше нас чином. Полковник Ф.С. Габревски (Габби), знаменитый ас, был старостой в нашей зоне.

Днем 29 апреля прямо за нашей зоной раздался оглушительный, потрясший землю взрыв, за ним еще два. Мы бросились на землю. Огромные бурые клубы пыли, смешанной с обломками, поднялись над крышами бараков. «Это они готовятся уходить!» — крикнул кто-то и оказался прав: немцы уничтожали электростанцию и все коммуникации, служившие для снабжения не только лагеря, но и самого поселка Барт.

В тот вечер мы столпились у репродукторов, надеясь услышать новости о событиях во внешнем мире. Немецкие сообщения были почти столь же точны, что и новости, передаваемые Би-би-си, — их мы слушали по радиоприемникам, которые тщательно прятали, — а в двух случаях немцы оказались даже более оперативными: когда сообщили об открытии второго фронта на сутки раньше союзников и когда передали известие о смерти президента Рузвельта.

Страдающих от бессонницы становилось все больше и больше. К десяти часам вечера барачный коридор заполнился военнопленными — они сидели или лежали на полу, и огоньки их сигарет мерцали в темноте.

Все были уверены, что ночью будет бомбежка и безопаснее всего пересидеть ее здесь. Впрочем, время ночного бдения еще не наступило: закат только начинал угасать. Четверо ребят из 12-го отсека варили пойманную кошку, другие стояли вокруг и смотрели. «А что, ничем не хуже кролика», — сказал один из них.

В дверях появился Главный. «Есть что-то не хочется», — сказал он. Главному было 46 лет, он был худ и жилист, ростом немногим более пяти футов. Натурализованный американец, он свободно говорил по-русски, так как родился в России. С 8 лет он жил в Германии, где получил образование; в первую мировую войну служил в германской армии, воевал на западном и восточном фронтах, потом переехал жить в США. Он был еврей, но, когда был взят в плен венграми, выдавал себя за индейца племени навахо. Дело было так: он летал стрелком на бомбардировщике «В-24», и во время девяносто девятого вылета был сбит в районе Будапешта; на земле толпа крестьян чуть не линчевала его, но их предводитель вдруг решил, что им попался индеец. Насмотревшись в кино американских вестернов, они считали себя равными индейцам в искусстве верховой езды, говорил Главный.*

Вдвоем мы вышли во двор.

«Думаешь, выберемся отсюда живыми?» — спросил я.

«Уже немного осталось, — ответил Главный. — Хватит волноваться за себя — подумайте, что творится там, за колючей проволокой. Солдаты Красной Армии, у которых паек-то — кусок хлеба с сыром да, может, немного супа, выигрывают войну, а вы тут ни хрена не делаете, только ноете. А ведь среди них много женщин, и в эти минуты они сражаются и гибнут».

Я понимал, что он прав. Только что мы узнали из сообщений Би-би-си, что русские взяли Щецин, в семидесяти милях к востоку от нас, и теперь продвигаются в нашем направлении. Я обвел взглядом зону. Там, на западе, сквозь колючую проволоку и деревья виднелось Балтийское море. За морем был дом. На воде догорал закат. Мы вернулись в барак.

Ставни в нашем отсеке были закрыты. Двое ребят возились со светильником, представлявшим собой банку с маргарином, в которую был воткнут фитиль, вырезанный из солдатского ремня. Маргарин все равно был несъедобен, так что имело смысл использовать его для освещения. Лежа на нарах, мы болтали, спорили, рассказывали друг другу, как мама готовила начинку для индейки, обсуждали, что лучше всего делать с порошковым молоком, которое мы получали от Красного Креста, — оно называлось «Клим». Было около десяти часов, когда кто-то закричал: «Фрицы ушли! Прожекторы на вышках не двигаются!» Все как один вскочили с нар. «Они оставляют нас здесь!» Мы осторожно приоткрыли ставни, кто-то погасил маргариновую коптилку. Прожекторы на сторожевых вышках, которые всегда прочесывали зону, все еще светили — наверное, работал запасной генератор, — но были неподвижны.

В ту ночь почти никто не спал. На рассвете мы выбежали во двор. Двери бараков были заперты на висячий замок, так что выбирались мы через окна или тщательно замаскированные ходы, проделанные нами в полу. Ни часовых, ни собак. Все вокруг было спокойно.

На следующий день в бараках никого не осталось, кроме нескольких человек, которые занимались стиркой или пекли пироги в честь победы, причем некоторые пироги были в пять слоев, а величиной в два квадратных фута. Пекли их на жестяных противнях, сделанных из расплющенных банок из-под «Клима»; чтобы пироги поднялись, добавляли зубной порошок (в нем была сода), а пироги делали из тертых сухарей, печенья из лагерного пайка, изюма, чернослива, шоколада и других сладостей, накопленных за долгие месяцы.

Уже темнело, когда вдалеке над деревьями на западной стороне мы увидели первую ракету. Ярко-красным шаром она медленно описала плавную дугу и погасла. Через несколько секунд еще три ракеты — одна красная и две синие взмыли по той же траектории. «Пехотные ракеты, — сказал Главный, — Красная Армия!»

Громкоговоритель починили еще днем, и теперь из него неслась легкая музыка. Около десяти часов вечера посреди песенки «Дай мне простор» ворвался голос диктора, читавшего сводку новостей: «Мы установили контакт с русскими! Би-би-си сообщает, что Красная Армия взяла Берлин. Гитлер мертв!»

Новость распространилась с быстротой молнии. Мы бросились из комнат в коридор, навалились на двери и, выломав их, высыпали наружу. Из всех бараков сквозь сорванные двери выбегали люди. Нас было 2500 человек, и мы вопили, кричали, свистели, махали руками, прыгали друг на друга, хохотали как сумасшедшие, что-то истошно орали, задрав кверху головы. Когда в нашей зоне на минуту наступало затишье, на нас начинали накатываться волнами рев и крики из остальных трех зон — и так без конца, пока мы совсем не охрипли. И даже потом, через много часов, когда шум почти утих, из других зон доносились отдельные голоса: «Дядя Джо! Ура! Дядя Джо!»

Первого мая в восемь утра Габрески собрал нас всех вместе. Он сказал, что мы больше не пленные, но что «мы по-прежнему солдаты и теперь это армейский лагерь». При первой же возможности, сообщил он, нас отправят домой. И добавил, что русские попросили, чтобы мы надели черные нарукавные повязки в знак траура по президенту Рузвельту. Те из нас, кто не смог достать черной материи или бумаги, нарисовали повязки карандашом на рукаве. После переклички, когда раздалась команда «разойдись», ни один человек не двинулся с места. Целую минуту мы стояли по стойке «смирно» — так мы почтили память нашего президента.

В тот же день мы сорвали колючую проволоку вокруг всей зоны. Все, что было в бараках металлического и деревянного, все шло в дело; мы прямо-таки вгрызались в эту проволоку. Те, кто опрокинул заграждение в западной части зоны, устремились через дорогу и начали крушить немецкий склад: били окна, ломали двери и, взяв вагонетки, стоявшие у сторожевых вышек, таранили его до тех пор, пока он не сдвинулся с фундамента и не рухнул.

Вечером к нам в отсек пришли гости: 11 бывших пленных красноармейцев, размещавшихся в соседней зоне. Немцы приводили их к нам под усиленной охраной два раза в неделю; при них был бак на колесах, в который они вычерпывали содержимое выгребных ям. Кое-кто из нас ухитрялся угощать их сигаретами, когда не видела охрана.

Иногда Главному удавалось переговорить с одним из них — сержантом, который всегда носил казачью фуражку. Главный рассказал нам, что это летчик-истребитель; однажды он кинул Главному пригоршню сырых луковиц, и их восхитительный аромат, когда мы потушили их вместе с картошкой, просто сводил с ума остальных ребят из нашего барака!

Этот самый сержант в казачьей фуражке и привел гостей; вот они шумно обнимаются с Главным, кричат что-то друг другу по-русски, а мы стоим и смотрим. Вдруг кто-то вспоминает, что мы все-таки хозяева, и мы делаем нашим гостям бутерброды с колбасным фаршем и консервированным тунцом, варим кофе. Все улыбаются, пожимают друг другу руки. 11 русских и 24 американца втиснуты в комнату размером всего пятнадцать на двадцать четыре фута, да еще вдоль стен стоят тройные нары. Но мы вполне можем сидеть на столе, на нарах, на полке под окном — ведь и мы и наши гости привычны к тесноте.

Немного погодя Главный начинает переводить нам, что ему рассказали русские. «Немцы, перед тем как уйти убили 98 русских военнопленных. Днем их забрали из барака и повели в концлагерь для французов, который находился в трех милях отсюда. Эти 11 человек сбежали в лес, догадавшись, что их ждет. Но не убежали совсем, а пошли вслед за колонной пленных. Они видели как немцы под дулами автоматов заставили их товарищей вырыть глубокую яму, выстроиться около нее, а потом скосили их автоматными очередями».

Когда русский в казачьей фуражке в первый раз объявился в нашей зоне, он был поражен, увидев, что колючая проволока все еще на месте. «Кто эти люди за колючей проволокой? — спросил он у нашего начальства. — И что за люди на сторожевых вышках?»

«Это наши солдаты, — был ответ. — Мы сторожим их чтобы они не разбежались куда попало, так, что их потом не найдешь».

«Если это американцы, — сказал русским, — то они освобождены, и им не место за колючей проволокой. Они свободные люди. Откройте ворота и выпустите их на волю». Тут он перешел на крик: «Они должны в городе праздновать вместе с нами свое освобождение и Великую Победу! Они должны вкусно есть, спать в чистых постелях, а не жить в этих вонючих бараках!»

Вслед за ним пришли части Красной Армии. Целыми днями мы с Главным слонялись среди русских солдат — так интересно было их расспрашивать! Мы разговаривали с 12-летним подростком, которого война сделала сиротой, и он сказал нам: «Армия для меня — отец с матерью». Мы разговаривали с врачом, работавшим круглыми сутками, чтобы спасти тех немногих из близлежащего концентрационного лагеря, которые выжили.

К 4 мая войска Красной Армии провели все необходимые восстановительные работы в нашем лагере и в Бартe, разминировали летное поле и испробовали его возможности для взлета и посадки. Русские учредили в Барте новые административные органы и сообщили в штаб-квартиру союзных войск в Лондоне о нашем освобождении и о том, что аэродром в полном порядке. Кроме того, они пригнали коров и свиней, обеспечив нас свежим мясом.

Большинство из нас покинуло лагерь 13 мая: бомбардировщики «В-17», демонстрируя внушительную мощь, один за другим прилетали за нами в Барт. Это был первый этап нашего возвращения с войны.

Да, я помню наше освобождение так ясно, будто это было вчера. Сегодня и в Советском Союзе, и повсюду в Европе, и в Японии, и в США на могилы миллионов павших во второй мировой войне возлагают цветы, их оплакивают, о них вспоминают. Но мы оплакиваем и других — их тоже были миллионы — миллионы матерей и отцов, сыновей и дочерей, от которых остались груды обуви и одежды, зубов и волос, людей, которые были превращены в топленый жир, абажуры и золу. У них нет могил.

Я до сих пор вижу лица, множество лиц, которые за все эти годы не состарились в моей душе. Отчаявшиеся лица бесчисленных беженцев, задыхающихся на пыльных сельских дорогах разоренной Германии. Изможденное лицо матери, у которой не было молока для младенца. Оскаленные морды рычащих овчарок и лицо молодого немецкого солдата, который не пошел против своей совести, предпочтя смерть. Лицо нашего Главного, лицо Габрески, лицо русского сержанта в казачьей фуражке. И я помню все те лица — лица, исполненные радости и надежды, — которые я видел, когда русские воины освободили наш лагерь американских военнопленных. Было это, в общем-то, не так уж давно, когда мы соединились с русскими на дорогах войны. 1965 год.

* — у человека богатый жизненный опыт!

Билл Робертсон, лейтенант американской армии, офицер разведки из штаба 1-го батальона 273-го пехотного полка 69-й дивизии. После войны продолжал изучать медицину. Специализировался по неврологии в Великобритании и США. Долгое время работал нейрохирургом в Лос-Анджелесе.

Захватив в апреле 1945 года Лейпциг, 69-я дивизия продолжала двигаться к востоку, и наш 273-й полк 20 апреля подошел к реке Мульде. Каждый солдат знал, что русские наступают в нашем направлении. Фашистская Германия должна была неизбежно потерпеть поражение.

Но вот когда это произойдет и кто из нас доживет до победы — это волновало каждого.

Нам было приказано остановиться у реки Мульде и не проводить никаких разведывательных операций к востоку от нее. Потом высшее командование разрешило выслать патрули к востоку от реки, но не далее чем на 5 миль.

Я был лейтенантом разведки и командовал небольшим взводом. Наш полк расположился на Мульде прямо напротив города Вурцена. 24 апреля бургомистр перебрался на наш берег и заявил о капитуляции города. Мы вошли в Вурцен. Всю ночь мой взвод занимался установкой заграждений для военнопленных и обследованием местности.

К тому времени единственной темой разговоров стала возможная встреча с Красной Армией. Все жили ожиданием. Нам не терпелось увидеть русских. Что они сейчас делают? Какие они? Мы знали, что они дошли сюда от Москвы и Сталинграда и что они стойкие солдаты. Но все-таки, что они за люди? Как себя ведут? Дружелюбны ли? Мы только знали, что они рядом, где-то чуть впереди. Мы понимали, что для нашей 69-й дивизии было бы большой честью стать первым подразделением Западного фронта, соединившимся с Восточным фронтом.

Вскоре, после того как мы вошли в Вурцен, оказалось, что всего в четырех милях к востоку от города расположен лагерь военнопленных. Их было там четыре тысячи, и теперь они потянулись оттуда в город. Слабые, изможденные, они приветствовали нас, и в глазах их сияло счастье. Теперь я воочию убедился, что война действительно была мировая. Некоторых из этих людей взяли в плен во время африканской кампании. Было много русских, поляков, французов, англичан, канадцев, индийцев, австралийцев и американцев. Трудно описать их радость. Они провожали нас глазами, словно не могли наглядеться.

К освобожденным военнопленным на подходе к Вурцену присоединялись сотни беженцев и рабочих из лагерей принудительного труда. Среди них были поляки, сербы, чехи, французы, люди других национальностей. Росла толпа немецких беженцев. Одни ехали на велосипедах, другие шли пешком, толкая или таща за собой тележки, груженные пожитками.

Утро 25 апреля было ясным. В нашем же положении ясности не было. 69-я дивизия занималась установкой палаток и полевых кухонь для военнопленных и беженцев на западном берегу Мульде. Немецкие солдаты сдавались и входили в город маленькими и большими группами. Один артиллерийский расчет сдал нам в полной сохранности самоходную установку на базе танка «пантера» с 88-мм пушкой.

Этим же утром из штаба батальона поступил приказ проверить дороги, ведущие в Вурцен, и составить хотя бы приблизительное представление о количестве беженцев, направляющихся в город. Это было необходимо, чтобы подготовить для них питание и жилье. Мне также поручили составить план размещения и охраны лагерей для военнопленных. Я взял с собой трех человек из разведотдела: капрала Джеймса Макдоннелла, рядового Фрэнка Хаффа и Пола Стауба, который говорил по-немецки.

Вчетвером мы сели в «джип». На нем был установлен пулемет, но ни ракетницы, ни радио не было. Мы проехали несколько миль на восток. Тем немногим беженцам, которых мы встретили, велели идти в Вурцен. Мы вернулись в город и около 10 часов утра отправились другой дорогой, на северо-восток.

Потом оказалось, что это была именно та дорога, которая привела в Торгау и позволила нам стать вторым патрулем, который встретился с Красной Армией. Поначалу, когда мы выезжали из Вурцена, у нас не было намерения ехать в Торгау, расположенный довольно далеко от нас, в глубине вражеской территории. Не планировали мы и встречи с русскими. Хотя у нас и был пулемет, мы двигались всего лишь на одном «джипе» — какой же это моторизованный патруль?

По мере того как мы ехали на северо-восток, пришлось принять капитуляцию немецкой пехотной роты — триста солдат и офицер. Я велел им свалить автоматы в кучу и переломить их стволы. Пистолеты и холодное оружие мы конфисковали. Снабдив немцев охранным свидетельством, мы отправили их в Вурцен. Потом заметили немецкую штабную машину, погнались за ней и задержали. Она была набита офицерами медицинской службы. Их тоже направили в Вурцен.

Дальше ехали довольно медленно, мне казалось, что где-то здесь мы натолкнемся на тыловые расположения немецких войск — на лагерь квартирмейстерской роты или на полевой госпиталь, полевую кухню, или на что-нибудь в этом роде. Мы взяли в плен двух эсэсовцев, попытавшихся оказать сопротивление, разоружили их и посадили на капот «джипа».

Невдалеке от Торгау наш патруль натолкнулся на небольшую группу английских военнопленных, сбежавших из города и теперь направляющихся к американским позициям. Они сказали, что в лагере военнопленных находятся несколько раненых американцев. Вот тут-то я и решил попробовать пробраться в Торгау. До сих пор нам не приходилось вступать в перестрелку, если не считать нескольких выстрелов эсэсовцев, теперь угрюмо нахохлившихся на капоте «джипа».

Подъезжая к Торгау, мы увидели дым пожаров, по всей видимости, возникших после последнего артобстрела русских. Провели разведку на южной окраине города. Поскольку у нас не было опознавательных знаков, кроме нашей формы, мы чувствовали себя довольно незащищенными. У нас не было зеленых ракет, и мы не могли дать заранее обговоренный между американской и советской сторонами сигнал. У встретившегося по дороге немецкого беженца конфисковали белую простыню. Вырезав из нее кусок пять на восемь футов, привязали его к палке, свернули и бросили в машину. Может, русские не станут стрелять, если при встрече будем размахивать белым флагом, рассудили мы.

В 13.30 въехали в Торгау, это был вымерший город, город-призрак. За все время, проведенное в нем, мне встретилось не более 40 жителей. В Торгау, в форте Цинна, мы нашли маленький тюремный лагерь — тот, о котором нам говорили английские «томми». Там было около сорока человек, приговоренных к смерти за шпионаж. Среди них были и двое раненых американских солдат, взятых в плен два дня назад. За ними ухаживал доктор-югослав. Мы пообещали прислать помощь как можно скорее.

Со стороны Эльбы слышались выстрелы. Оставив двух эсэсовцев в лагере, поехали в направлении реки. От встретившегося горожанина мы узнали, что Красная Армия находится на другом берегу Эльбы. Решили попробовать встретиться с русскими. Было около 14.00.

Потом наш патруль попал под снайперский огонь. Мы выскочили из «джипа», разбежались в разные стороны и пошли в обход снайперов. К тому времени к нам присоединились двое американцев, освобожденных из лагеря. Теперь наш патруль состоял из шести человек.

Поскольку мы собирались вступить в контакт с русскими, находившимися на другом берегу Эльбы, я решил, что нам нужны более надежные опознавательные знаки. Мы ворвались в первую попавшуюся аптеку и взяли там цветные порошки, красный и голубой. Смешав порошки с водой, нарисовали на нашей простыне пять горизонтальных полос красным и закрасили верхний левый угол голубым. Было 15.00.

Мы осторожно двинулись к реке. Я хотел найти какое-нибудь высокое здание или башню, чтобы оттуда помахать флагом. Замок Хартенефельс попался нам как раз кстати. Тем более что стоял он почти на самом берегу, и у него была высокая башня.

К замку можно было подойти только через обнесенный стеной двор. Я взял с собой Джима Макдоннелла, Пола Стауба и лейтенанта Джорджа Пека, одною из освобожденных американских военнопленных. В «джипе» остались Фрэнк Хафф и второй бывший военнопленный.

Мы поднялись по винтовой лестнице на башню. Я оставил трех человек на верхней площадке, а сам вылез на крышу, стараясь не высовываться из-за укрытия, и начал махать флагом, крича по-русски «американцы» и «товарищ». Это было около 15.30.

Стрельба прекратилась.

Другой берег был ярдах в 500–600, и там, еще ярдов через 200, по травянистому пологому склону в тени деревьев ходили по опушке леса русские солдаты. Они начали кричать, но я ничего не понимал. Я закричал, но они меня тоже не понимали.

Потом они пустили две зеленые ракеты (а вовсе не красные). Я не мог ответить, так как у нас вообще не было ракет. Они опять открыли огонь, но уже не только по башне, а по всему городу. Все это время немецкие снайперы стреляли в меня с тыла.

Я опять замахал американским флагом, пытаясь не высовываться из укрытия. Без устали кричал то «американцы», то «товарищ», а то объяснял по-английски, что мы американский патруль.

Они прекратили стрельбу и снова принялись кричать. Я прикрепил древко флага к правому углу башни так, чтобы они могли видеть полосы на флаге. К этому времени я послал «джип» обратно в лагерь, чтобы найти русского военнопленного, говорящего по-немецки.

Русские опять начали стрелять. На этот раз с левой опушки «кашлянуло» противотанковое орудие (я увидел дым). Снаряд врезался в башню в 5–6 футах от меня.

Потом они снова прекратили стрельбу.

Привезли русского военнопленного из лагеря. Пол торопливо объяснил ему по-немецки, что надо сказать его соотечественникам на другой стороне реки. Русский высунулся из башни и прокричал несколько фраз. Стрельба прекратилась. Небольшая группа русских солдат двинулась в направлении берега.

Мы слезли с башни, перебежали через двор и помчались к реке. Рядом с замком был мост, взорванный, по всей видимости, отступающими немцами. Хотя фермы моста были согнуты и скручены, одна из них все еще нависала над водой. На нашей стороне не было видно ни одной лодки.

Я направился к мосту, но освобожденный русский военнопленный опередил меня и двинулся в сторону противоположного берега. С другой стороны навстречу ему полез русский солдат. Вслед за русским военнопленным на мост залез и я и стал перебираться на ту сторону. За мной двигались лейтенант Пек и Фрэнк Хафф. Остальные члены патруля остались в «джипе». Пол нас несколько раз сфотографировал.

Военнопленный встретил советского солдата и, миновав его, продолжил путь на восточный берег, а его соотечественник двигался в нашем направлении. Примерно на середине Эльбы русский и я соскользнули вниз по огромному, в форме буквы «V» изгибу балки. В этом был некий символ, так как буква «V» обозначала Викторию — Победу. Но в тот момент мы не думали об этом.

Русский оказался сержантом. Звали его Николай Андреев. Мы пожали друг другу руки и похлопали друг друга по плечу, стараясь не упасть в быстрые воды струящейся под нами реки. Было 16 часов.

Русский продолжил свой путь на западный берег, а мы двинулись на восточный, где нас радостными криками приветствовали советские солдаты. Их подходило все больше и больше. В 16.45 мы, трое американцев, стояли с ними на берегу реки и смеялись, кричали, хлопали друг друга но плечу, пожимали руки. Фрэнк, Джордж и я кричали по-английски, а наши хозяева по-русски. Мы не понимали друг друга, но единство чувств было очевидно. Мы были солдатами, братьями по оружию, разгромившими общего врага. Война кончилась, и мир был уже совсем близко. Значит, каждый из нас проживет — это уж точно — еще один час, еще один день.

Торжество продолжалось. Русские все подходили и подходили. Один из них выставил ящик трофейного провианта — сардины, консервированное мясо, печенье, шоколад. Появились шнапс и вино. Мы произносили тосты в честь друг друга. Выпили за окончание войны, за США, за Советский Союз и за наших союзников. Провозгласили тосты за наших командиров и руководителей государств.

Советские и американские военнослужащие, танцующие во время встречи в Торгау (Torgau).Надпись на транспаранте: «Мы приветствуем храбрые части 1-й американской армии». Справа от транспаранта закреплены портреты Ф. Рузвельта и И.В. Сталина. На форме американца справа — шеврон 69-ой пехотной дивизии.

Мы смотрели друг на друга с нескрываемым любопытством. Русские солдаты казались совсем молодыми, да я думаю, что и мы тоже. Они походили на тех обычных солдат, которых я видел на войне, разве что были опрятнее. Они носили награды на полевой форме, по почему-то на их головах не было касок. Некоторые были в бинтах — несмотря на ранения, они продолжали воевать. Мне было радостно смотреть на эту пеструю толпу веселых ребят с приятными лицами. Мы обменялись сувенирами — нашивками, знаками отличия. Я обменялся наручными часами с русским капитаном, который после Сталинграда был пять раз ранен. Какой-то солдат отдал мне свое золотое обручальное кольцо.

Приехал майор, который говорил по-английски. Я ему сказал, что мы должны договориться о встрече наших полковых и дивизионных командиров в Торгау на следующий день в 10.00. И добавил, что нам необходимо вернуться на свои позиции. Майор информировал меня о том, что наш патруль находится в расположении 58-й гвардейской дивизии 5-й армии 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева. «Гвардейская» значило, что это была ударная дивизия, особо отличившаяся в битве под Сталинградом.

Я хотел попасть в Вурцен до наступления сумерек и попросил послать с нами группу связи. Четверо русских выразили желание пойти с нами. Это были майор Анфим Ларионов, капитан Василий Неда, лейтенант Александр Сильвашко (командир того взвода, что был около моста) и сержант Николай Андреев — тот самый, с которым я встретился на мосту.

В 17.00 мы переправились через Эльбу в гоночной лодке-восьмерке, сели в «джип» и по той же дороге поехали обратно. К сумеркам без приключений добрались до Вурцена. В штабе 1-го батальона, куда мы привели русских и рассказали о состоявшейся встрече, опять начались рукопожатия, поздравления и тосты. Фотографы сняли нас на ступеньках КП. Вдруг раздался выстрел.

Какой-то немец в штатском, стоявший невдалеке от нас, рухнул на землю с наполовину снесенным черепом. Он лежал на тротуаре, подергивая ногами, а кровь била струей из разорванных сонных артерий.

Что случилось? Нам сказали, что его задержали некоторое время назад по подозрению в руководстве организацией «Вервольф» и по обвинению в том, что он служил охранником в форте Цинна. Взявшие его в плен американцы еще не успели его толком допросить. Но когда он увидел на КП четырех русских, то решил, что пришел конец. Увлеченные торжеством, мы не видели, как он схватил с плеча одного из солдат автомат, приставил дуло к подбородку и нажал на курок.*

Вскоре после этого происшествия мы вновь отправились в путь, теперь на КП полка в Требзене. Там уже знали о встрече. Русскую делегацию принял командир 273-го пехотного полка Чарльз Адамс. Прием, оказанный моему патрулю, был гораздо менее теплым, поскольку мы осмелились нарушить, и намного, 5-мильное ограничение. Тогда мы еще не знали, что еще два патруля, высланные полковником Адамсом, тоже побывали за ограничительной линией. Командиру полка уже здорово перепало от генерала Рейнхардта за нарушение приказа.

В дивизионный штаб в Наунхофе мы двинулись уже гораздо более многочисленной группой. Генерал Рейнхардт принял русских, а наш патруль приказал посадить под арест. С того момента, как мы нарушили приказ, выехав за пределы 5-мильной зоны, начали ходить разговоры о предании нас военно-полевому суду. У меня появилось ощущение, что мы попали в переделку.

Сила и вездесущность прессы просто удивительны. В лагере корреспондентов 1-й армии распространился слух, что 69-я дивизия, находящаяся на передовых рубежах армии, скоро соединится с русским фронтом. Корреспонденты и фотографы столпились у дивизионного КП. Они нутром чуяли, что происходит что-то важное.

Генерал Рейнхардт поставил в известность генерала Хюбнера о нашей встрече с русскими. Генерал Хюбнер отругал генерала Рейнхардта, а за тем информировал командующего 1-й армией генерала Ходжеса. Генерала Ходжеса разбудили среди ночи и сообщили, что патруль Робертсона повстречал русских и что русская делегация находится прямо на дивизионном КП.

Какова была реакция Ходжеса? Генерал сказал, что он в восторге, и велел генералу Хюбнеру поздравить генерала Рейнхардта. Всех простили.

Было уже далеко за полночь 26 апреля. Наш патруль очень устал — ведь мы не спали всю ночь. Русские вернулись обратно в расположение своей части. Мы уже договорились о встрече наших командующих в Торгау в десять часов утра. И поэтому поехали в полк, чтобы подготовить патруль из 41 «джипа». Дорога в Торгау была уже знакома, и наш «джип» вел весь кортеж. В сопровождении полковника Адамса патруль выехал в Торгау ранним утром. Пресса тоже поехала с нами. 26 апреля было сделано больше всего фотографий и был снят длинный фильм. 1965 год...

* - а ведь наши даже ничего не делали!

Кстати, меня всегда удивляло — с каким пиететом нескрываемым наши относились к Отто фон Бисмарку, хотя он был злейшим врагом России. Притом — пика такое отношение к нему достигло именно в СССР. Возможно, отдавали должное ему как политическому деятелю и последовательному противнику войны против России.

Как-то случайно я наткнулся в сети на стихи фронтовички Стихии Михайловны Соколовской. 

Она родилась в 1914 году в селе Дедюево Топкинского района Кемеровской области. В годы Великой Отечественной войны служила связисткой сначала в 5 кавполку 1 КД, затем в 1003 отдельном батальоне связи 5 артиллерийского корпуса была награждена орденом Отечественной войны II степени, и медалями.

У неё среди прочего интересного есть одно любопытное стихотворение, в котором поэтесса отражает, на мой взгляд, общие настроения советских женщин к немцам (и немкам) в 1945 году:

РАЗГОВОР С ФАШИСТКОЙ

Вот мы встретились.

Две женщины. Два мира.

Как враги на поле битв.

Как с классом класс.

Посмотри в глаза мне,

Фрау фон Блутгирэн,

ЧТО ж ты можешь,

ЧТО ж ты скажешь мне

Сейчас?!...

Вот мы встретились.

Ты в страхе Пялишь бельма

На погоны на мои,

На автомат.

Что ж смотри, смотри,

Блутгирэн Эльма:

Я — советский воин,

Женщина-солдат.

Я пришла к тебе в боях,

Святых и правых.

Час настал —

Да! Твой последний час!...

Ах, зачем ты

Предала забвенью, фрау,

Немцам

Бисмарка Железного наказ!

Как ни чванился

Своею Бисмарк силой,

Но однако же... однако ж

Он признал:

Кто с войной рискнет

Пожаловать в Россию —

Крахом станет для того

Войны финал!

Как ты допустить могла такое:

Прошлое не приняла в расчет!...

Вспомни, фрау, озеро Чудское,

Вспомни предков,

Что ушли под русский лед...

... Ты стоишь

Передо мной сегодня, фрау —

Мать фашиста.

И фашистская жена.

Мирная земля

В цветах и травах —

Ими окровавлена

И сожжена.

Ты их вдохновляла,

Призывала,

Клятву верности

Пред фюрером дала.

Ты им стяги

С черной свастикой вручала,

Посылая

На злодейские дела...

Детский крик

Твою не раздирает душу? —

(Если б у тебя была душа!).

Не жалела, фрау,.

Ты своих «игрушек»,

Щедро с «юнкерсов»

Бросая в малыша...

Не скули!...

Тебе пощады нашей — нету!

Час настал:

У всех народов на виду

Матерям израненной планеты

Я тебя — на суд,

к ответу Под мечом Возмездья поведу!!

Пиллау, 1945

Кстати, недалеко от Пиллау была сделана и вот эта фотография:

Советские офицеры у памятника Бисмарку, Кенигсберг, апрель 1945 года.

Русские всегда славились умением тонко постебаться, но это и последующие фото — прям символичны…

Берлин, 1945 год

А у меня пока что всё.

Благодарю за внимание!