Со слезами на глазах

МОИ

Час теней…
Час одиночества…
Только виски стоит на столе.
На стене тихо стукают ходики,
Отмеряя разбег тишине…

Скоро 9 мая.

На улицах уже вывешивают флаги, а в домах тихо достают пожелтевшие фотографии. В моей семье помнят имена, ушедшие в сорок первом. Теперь в списках погибших — новые фамилии. Мои.

Мне исключительно больно наблюдать, что в век технологий, в двадцать первом, где роботы уже стоят в очереди за хлебом, а мы рассылаем зонды к Юпитеру, мы всё ещё теряем людей. Мужчин, женщин, детей. Мы нарушаем главный закон жизни: родители хоронят детей — и мир переворачивается. Женщины остаются вдовами до срока, а за семейными столами пустуют стулья. Это боль человечества, и она меня убивает.

Я не лезу в политику. Я вообще не хочу туда лезть — там грязно, как в февральском окопе. Я вижу только результат: на старых обелисках новые имена. И дата смерти не «1943», а «2025». И матери всё так же падают на пол, и женщины всё так же не дожидаются стука в дверь. Только раньше стучал почтальон в кирзовых сапогах, а теперь приходит уведомление с пометкой «Важное».

А наши деды уже накрывают стол в Вальхалле — встречают внуков. Они молча кладут им на плечо тяжёлую, жилистую руку и говорят:

— Испугался, дурак?

Внук усмехается, трогает свежий шрам на скуле.

— Испугался, дед. А вы?

Дед достаёт кисет — табачок самосад, смешанный уже с пеплом походной кухни.

— И я. Все боялись. Но мы тогда думали: больше не повторится. А вы?

И эхо ушедших голосов сливается в единый гул и отталкивается от стен звоном автоматной очереди. Столы накрыты, пир только набирает обороты. Боги собирают свою кровавую жатву.

Но я хочу понять. Неужели они шли в бой, чтобы спустя восемьдесят лет их внуки повторяли тот же путь? Ради этого ли они оставляли дома жён и младенцев? Чтобы спустя полвека пировать за одним столом?

И всё же я знаю этих людей. Тех, кто сейчас на передовой. Не по экрану — вживую. Они пьют остывший чай из термоса, пишут смс, встают под обстрел не ради наград, а чтобы за их спиной можно было спать спокойно. Я благодарна им. Каждому, кто не отступил. Кто взял на себя эту ношу. Они стоят на рубеже и защищают мою спокойную жизнь — такую дурацкую, с кофе в стакане и глупыми сериалами. И я помню каждого.

Тайга. Миша. Весёлый пухляш, танкист. В первый же месяц сломал ногу и шутил, что гусеницы ему уже роднее асфальта. Спустя полгода искал в интернете оптику, а через два года пил и прятался под кровать от шума грузовиков за окном. А ещё через год он перестал слать кружочки. Потому что весёлого пухляша больше не было. Был мужчина, который не увидел рождения сына — тому уже четыре года. Который прошёл через развод и предательство. Но я его жду. Офис, который он покинул, ждёт. Вернись, Миша.

Призрак. Вася. Человек, который принял присягу, чтобы искупить вину кровью. Тот, кто прошёл ад и нашёл утешение в онлайн-игре, а все деньги переводил в фонд помощи детям. Он не показывал лица, носил маску, похоронил двух напарников и потерял голос. Мужчина, от которого отвернулись все, кроме матери и дочери. Тот, кто искал тепла. И я надеюсь, что я дала ему это тепло. Он прошёл плен и дал себе клятву мстить. Он тот, кто плакал после каждого выстрела. Тот, кто приказал мне писать. И я пишу. Его обнулили свои, но я не верю. Я жду.

Леший. Алексей. Брат по оружию, близнец, который был всегда рядом. Тот, кто не отказал брату в его мести и вёл его на задание. Кто хоронил его и берег его нашивку. Простой мобилизованный, который сказал: «Кто, если не мы». Тот, кто так и не нашёл свою Лёшовиху. Последняя пуля стала роковой — в наше время его не спасли от заражения. Его последние слова были: «Прости, Язва, спаси его…» Он думал о нём, о брате по оружию, до самого конца. Леший, я жду. Я нашла тебе Лёшовиху. Я жду тебя, милый.

Скала. Игорь. Ты был его правой рукой. Он доверял тебе свою спину. Ты ходил на охоту с автоматом и стрелял в зайцев, которых вам потом готовили. Ты тот, кто никогда не знал, что такое семья, кроме стен детского дома. Тот, у кого никого не было и ничего не осталось. Я буду помнить о тебе. Пусть я и не твоя семья. Спасибо, что сберёг моего Генерала ценой своей жизни. Он отомстил за вас. А я буду помнить.

Я горжусь, что была знакома с вами. С теми, кто защищал честь страны. Кто стоял на рубеже и защищал мою спокойную жизнь. Я благодарна каждому, кто не опустил руки и вошёл в этот священный огонь.

А потом я молчу. Отдавая дань всем павшим — и тому мальчишке в гимнастёрке, и тому парню в мультикаме.

И знаете что? В этом молчании есть место для одного короткого слова. Для прощения. Прощения себе — за то, что жива. Прощения времени — за то, что оно не лечит, а всего лишь затягивает раны так же криво, как полевой хирург. И прощения деду с внуком — за то, что они встретились там, где им совсем не следовало встречаться.

Я помню каждого.