Почему я пишу о войне? День 5.

День 1.

https://author.today/post/840305

День 5.

Сегодня я хочу рассказать о своей маме. Она была ребёнком войны. Много пережила, много увидела. И хотя говорят, что у войны не детское лицо, могу поспорить: и детское тоже. Поэтому страшно...  

В детстве я всегда удивлялась, откуда у мамы шрам ны лице. Она же не воевала. Она же девочка. Только спустя годы я узнала эту историю. Рассказывала её мама тихо, буднично, словно ей неловко от того, что с ней произошло. А ведь она вывела из деревни таких же,  как сама детей, чтобы они не попали под расправу фашистов. 

Мама, милая моя мама... А ведь ты настоящая героиня. Я горжусь тобой, мама! Говорю тебя эти слова, пересматривая наши семейные фотографии, вглядываясь в твои глаза, в твоё лицо.

 Эта история о тебе. Она написана после того, как ты ушла. Я так и не успела тебе её переслать. Я люблю тебя, мама. Я помню, мама... 

Так получилась эта небольшая повесть. 

https://author.today/work/363564

А это отрывок

... Немцы свирепствовали, нагоняя ужас на всех жителей нашей деревеньки. Никто даже днем не выходил на улицу. Все сидели по домам, не желая встречаться с лютовавшим врагом.

- Наши близко, вот фрицы и бесятся, – сказала мама, ставя на стол миску с нехитрым ужином: каждому по одной картошечке в «мундире». Вдруг кто-то тихо постучал в окно. Оля, моя старшая сестра, осторожно выглянула и, увидев знакомое лицо, побежала открывать дверь.

В комнату вошла тетя Надя, мамина двоюродная сестра, жившая с нами по соседству.

— Что удумали, звери,– начала она без всякого предисловия. – Нынче Нина убирала в комендатуре и слышала разговор полицаев. Им приказано завтра утром согнать всю деревню в старый коровник. И зачем это, как думаешь, Татьяна?

Мама побледнела и после некоторых размышлений ответила:

— Да уж, ничего хорошего для нас не будет. Вон, в соседней деревне целую улицу сожгли, изверги проклятые.

— Неужели и у нас так будет? – запричитала тетя Надя.

Мама быстро вывела ее в сени о чем-то там долго шепталась. Вернувшись через несколько минут, спросила: «Поели? А теперь быстро спать!» И было в ее голосе, взгляде что-то такое, что заставило нас без единого слова подняться. Без привычной возни мы втроем улеглись на печке, прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате. Сквозь маленькую щель еле-еле пробивался слабый огонек лампы. Мгновение – и он погас. Вечерние сумерки прочно притаились в каждом уголке нашего небогатого дома.

Тихо скрипнула дверь. Неужели мама вышла на улицу? Ведь она знает, что после восьми часов вечера нельзя покидать свое жилище! Расправа может быть короткой. Крепко прижавшись друг к другу, мы с сестрой думали об одном: лишь бы с мамочкой ничего не случилось. Младшая, Маруся, повертевшись, наконец, заснула. Мама не возвращалась. Задремали и мы.

— Просыпайся, Любочка,– тормошила меня за плечо мама. – Иди тихонечко за мной.

Мы вышли, сели за стол. Месяц пробивался сквозь маленькое окошко и скупо освещал комнату.

— Я была у Ивана Петровича (это наш бывший учитель, который еще перед войной ушел на пенсию, но для всех в деревне до сих пор оставался непререкаемым авторитетом). Он думает, фашисты хотят уничтожить нас всех. Слушай, доченька, ты у меня смышленая, все поймешь. Мы не сможем все незаметно уйти из деревни, а вот детей можно попробовать вывести. Решили, что поведешь всех ты.

Сонная, я не могла понять, о чем говорит мама. Но постепенно все прояснилось: мне поручают вывести в безопасное место деревенских ребятишек. Сказать, что я испугалась? Нет. Скорее, страшно было от той ответственности, которую возлагали на меня взрослые. Страшно было всех подвести.

- 3 -

Часам к двум ночи все в деревне затихло. Ночью патрулировали улицы полицаи. Деревенька наша небольшая; ближайший лес, таящий опасность для врагов, был далеко, километров десять от нас, поэтому враги были спокойны. Все деревенские знали, что полицаи, обойдя улицы, где-то около трех часов укладывались спать. А утром докладывали своим хозяевам, что дежурство прошло тихо, без происшествий.

Мама со мной, Олей и Марусей попрощалась еще дома, поэтому мы сами огородами добрались к мельнице и стали поджидать других. Когда все собрались, двинулись в путь. Нужно было до рассвета добраться до леса: там безопасно. Знали ли мы о пути, который нам предстояло пройти? Конечно, нет. Мне было двенадцать, самому младшему из детей – четыре.

Далеко позади осталась деревня. В туманной предутренней дымке вдруг на холме появились какие-то очертания. Ничего не видно, никого не распознать. Мы замерли. Пятилетний Петька, утомленный дорогой, забыв обо всякой осторожности, громко крикнул:

— Это мы! Эй, мы свои!

В ответ раздалась немецкая речь, и туманную утреннюю тишину разорвала на части автоматная очередь. Прикрывая собой Маню, падая вместе с ней, я почувствовала резкую боль. Через секунду ощутила, как теплая, липкая кровь заливает шею и стекает на пальто Маруси. Несколько минут лежали на холодной земле, боясь пошевелиться. Казалось, сейчас подойдут немцы и выпустят на наши вжатые в сырую землю тела оставшиеся пули.

…Никто к нам не спешил. Видимо, в тумане немцы не хотели вступать в бой на незнакомой местности. Уже потом мы узнали, что это была небольшая группа фашистов, которая пробивалась к своим.

Медленно поднимаемся, но все еще боимся встать в полный рост. Все живы, никого не зацепили немецкие пули. Оля, посмотрев на меня, заплакала:

— Любка, ты ранена! Больно? Подожди, я посмотрю... 

Подобные истории не имеют срока давности...