Мысле-шизофренические этюды

Правота. Прекрасное слово, не правда ли? Замечательная позиция — быть правым. Позиция власти, позиция непоколебимости тех основ, к коим в своё самооправдание иногда, поджав облезлый хвост, прибегает за медицинской помощью недобросовестного анестезиолога наше ненасытное, ожиревшее от наглости и самолюбия Эго. А Эго у нас много. Очень много. Невероятно много. То есть так его много и такое многообразие форм и представлений оно имеет (Эго обожает размышлять о самом себе; Эго любит размышлять о самом себе), что и описать их человеку иногда кажется совсем не подвластным. А учитывая, что единомоментно, в каждое отдельное мгновение жизни, человек представляет из себя какое-то одно определённое, конкретное, возбуждённое из недр мысле-шизофренических слоёв нашего разума проявление, можно и вовсе — аля-улю, пизда к рулю — прийти к мысли о радикальной конечности и ограниченности нашего пресловутого, замызганного «Я».

Ведь, извольте размышлять, «Я» в своей сущности — это что? Голос ли это, проговаривающий данный, исключительно авторский монолог, или же, напротив, нечто совсем иное, более объемлющее, объёмное, нечто не поддающееся самоосознанию, классификации и определению? Может ли быть «Я», возможно, некой системой; даже сказать — неким проявлением системы, её свойством, в силу эмерджентности определённо наличествующим, то есть исключительно для системы объективным, но при этом — подбираю слова, вызвавшие бы у вас нужное ощущение — эфирным, зыбким, нематериальным. Даю определение эмерджентности: эмерджентность — это не что иное, как несводимость свойств системы к сумме свойств её компонентов. Эмерджентные свойства, как я их понимаю, — это свойства, возникающие на почве взаимодействия, но вовсе не на основе (что важно) данности и преемственности, — прошу вас это понимать.

Итак, правота. Действительно, замечательное слово. Ведь, не будем голословными, человек правый — это и в тот же момент человек неоспоримо лучший; человек Свершающий; человек Действующий. Свою волю над другими людьми (в свою очередь, конечно же, абсолютно неправыми и трактующими всё неверно, — не забывайте) правый справедливо воздвигает в небесных сферах, скудоумию нижайшего совершенно непостижимых и глазу его же кардинально необъятных. Ведь ни передать словами, ни пером описать, сколь далека, сколь глубока та мысль — Мысль! — столь безропотно (но как самоотверженно) им излагаемая; излагаемая, ну, самое простое хотя бы взять — в измышленьях его этюдов, в той простой, фортуны скупостью овеянной надежде на некоторое взаимоуважающее, как меж сенпаем и кохаем, понимание.

Взаимопонимания да общение с человеком, суть обычным, — человеку, на ступени общечеловеческой нормы не усидевшему и к своему несчастью взобравшемуся противоестественно высоко (обратно к предкам на деревья), — можно бы и не заметить; однако по отношению к хрустальной ломкости души своей изгибов представляется оно действом абсолютно деспотичным, если не сказать — насильственным. И разве нужно разъяснять, скольких усилий тонкой, белорукой индивидуальности вся эта претящая развитому вкусу «вульгарщина» может — и будет! — (неправый постарается) стоить?

Больно; глубоко больно — вот что я скажу — осознавать фатальность всей той представшей пред прозревшим взглядом невозможности больше не видеть, не охватывать, не желать бездны, в сим яростнейшем противостоянии разверзаемой.