Новосёлов, бодиграф, кофе, балерины, WoT и моя «стеклянная пушка»

В пятьдесят + лет странно искать оправдания своей судьбе. В этом возрасте вообще странно искать оправдания. Когда я познакомился с книгами О. Новосёлова я сразу понял правила игры, отставил мечты и принял то, что мне «по штату положено». И не прогадал. Но внутри все-таки теплилось: А может Олег ошибался? И я периодически пытался доказать себе обратное, заводя знакомства, которые ни к чему не приведут. Но когда я спустя 17 лет увидел свой Бодиграф, все сложилось. Я понял, почему мой столик на двоих в кофейне всегда пустует, если на другом конце должна сидеть балерина.

Мир — это полигон, где правят «тяжи». Люди с определенным Эго и железной волей прут напролом, танцуя на костях и забирая лучшие ресурсы. Социум ждет от мужчины именно этого: крепости руки, предсказуемой агрессии и способности прошибать стены. Хрупкие создания из стали и амбиций ищут либо тех, кто построит им замок, либо тех, кто станет этой самой стеной.

Я же — гребаная «стеклянная пушка». Манифестирующий генератор с открытым всем ветрам Эго.

Дизайн человека объяснил мне то, что я чувствовал кожей: я уязвим. Я та самая кустовая «бабаха» из WoT. Моя броня — картон, мой Джи-центр — открытая дверь, в которую залетает чужое мнение как к себе домой, после чего я будь хоть трижды прав, уже не уверен в себе. Я пишу то что считаю правдой, но если это не в тренде — потом три дня дрожу, потому что мог нажить себе врага. Потому я не снимаю маску в сети. Я не могу «танковать» социальные ожидания. Я сдыхаю от одного чиха системы, если пытаюсь играть по правилам «альфачей».

Но в этой хрупкости спрятан мой главный калибр.

Пока «силовики» ломаются вместе с эпохами — я «нищий творец». Моя «крепость руки» — не в умении бить в челюсть, а в способности тринадцать лет держать линию фронта в собственном воображении, когда даже самые близкие дезертировали, выбрав политику вместо дружбы.

Мне не пить кофе с балериной, потому что в моей топке слишком кривые дрова для её идеальной геометрии. Я не даю стабильности, я даю мутацию. Я не строю стены, я строю космические песочницы по своим правилам.

Такие как я становятся известными лет через 200 после смерти. Но мой триумф не в овациях и не в цветах на могиле, которых мне не видать. Мой триумф — в том самом «ваншоте», когда мое творение, будь то игра или роман, пробивает чью-то ментальную броню спустя годы. И человек понимает: Мир не такой, каким кажется. Я не альфач и не олигарх. Я — выживший интеллектуал, сталкер подсознания.

И цена за огневую мощь моего слова — одиночество в кофейне.