Путешествие во времени. Мой реальный опыт попаданца на 200 лет назад.

История произошла лет 12-15 назад. Был либо конец августа, либо начало сентября. В северном районном центре пропал мальчишка-подросток. Сбежал подготовленным, и поэтому шансы найти его живым были высоки. Мы, волонтёры, приехали ночью, поспали три часа в гостинице и на рассвете выдвинулись. У меня были свои методы поиска: сочетание психологии и знания леса, дававшие довольно высокий коэффициент успешных находок. Со мной пошла Наталья, в будущем ставшая моей женой, и местный парень-егерь Евгений, которого ко мне прикрепил СК. Я просчитал несколько маршрутов, куда можно было пойти сбежавшему подростку и собирался пройти по ним, не прочёсывая окрестные овраги с основной группой. 

 Это только кажется, что лес такой большой и уйти можно куда угодно. Нет. На самом деле не так много путей, по которым можно пройти по лесу. Где-то заросли густого низкорастущего кустарника или деревьев. Где-то болотина, где-то сопки, по которым неудобно идти. И поэтому путей достаточно мало. И зная это, всегда можно выстроить маршрут следования потеряшки. Мой маршрут вёл к выходу на ручей, а дальше – по натоптанной тропе в сопки, откуда через лес можно было выйти на небольшую равнину, где на карте 30-х годов значились старые заброшенные постройки. Километров тринадцать-пятнадцать. Туда мы и отправились. Час ковыряния в компьютере мальчика и изучение его комнаты подсказали мне, что лес он не боиться, любитель сходить на рыбалку в глубину на пять-десять километров и лет с шести ходит за грибами. С учетом его недельной подготовки, а именно тогда он начал изучать в интернете, что брать с собой для выживания, я не думал, что он будет прятаться в заброшенных сараях на окраине, как утверждали его одноклассники, видевшие его там парой дней ранее.

 Погода стояла не ахти. Тяжёлые свинцовые тучи висели так низко, что, казалось, задевают макушки лиственниц. Дождя не было, но казалось, что хлынет в любую секунду. Было сумрачно, но для поиска это даже плюс: меньше теней, лучше видимость.

 Топали мы в основном молча, только сапоги хлюпали по болотистой жиже, что образовалась вдоль ручья, да редкие птицы подавали тревожные голоса. Пахло тиной. Евгений, коренастый мужик с вечно прищуренными глазами, периодически сморкался, отворачиваясь в сторону и кивал на примятую траву:

 – Волки прошли. Шесть штук. Недавно. А тут вот они зайца гнали, – то ли напугать хотел, то ли хвастаясь навыками, проговорил егерь.

 – Стоим, кричим, – одёрнул я его и, покричав имя мальчика, скомандовал: – Минута тишины. Слушайте.

 Так, постоянно останавливаясь и проверяя разные подходящие для укрытия места, поднимаясь на возвышенности и используя бинокль, мы дошли до холмов, прошли по распадку и вышли к мари. Сухая тропа вилась змейкой по краю, но под конец ее подмочил разлившийся ручей, создавая грязь, которая неприятно чавкала при ее преодолении и сильно сбила темп. Сапоги забивались липкой грязью, становясь неподьемными. Мы с радостью вышли на сопки, прошли большую часть пути по распадку, спустились и зашли в густой лес – мешанину лиственницы и берёзы, где даже днём царил полумрак. В этом сумраке остро пахло грибами и настоявшейся смолой.

 И пока мы шли по этому «подземелью», в котором даже небо не видно было, не заметили, как распогодилось. Вышли из леса, и после его влажности, нас словно теплом обдало – вокруг солнце, всё залито жёлтым, густым светом. От тучек – только жалкие остатки, совершенно не похожие на тех тяжёлых свинцовых великанов, что устилали небо с самого утра. Второй неожиданностью стало необычное открытие.

 На месте «заброшенных сараев» стояла деревня. Домов десять – не больше. Но это были не привычные нам развалюхи с шифером и покосившимися заборами. Строения выглядели монолитно: почерневшие от времени, но крепкие срубы из лиственницы, тёсовые крыши, высокие заборы из толстой доски-пятидесятки – выше человеческого роста, метра два с половиной. В центре одна дорога, делящая населенный пункт на две части. Здание в конце самое высокое, я бы даже предположил, что церковь, но без купола и колокольни. Рядом колодец под навесом.  Никаких следов современности. Ни проводов, ни авто у заборов, ни антенн. Даже стекла в маленьких окнах были какие-то зеленоватые. Обычно в деревне всегда слышен гул бензопилы, музыка, рёв мопедов. Здесь стояла давящая, какая-то доиндустриальная тишина, нарушаемая лишь стрёкотом кузнечиков.

 Вокруг деревни простирались поля. Пшеница, рожь, овёс – из того, что опознали, – уже налитые, тяжёлые колосья клонились к земле. Стоял пряный, чуть горьковатый хлебный дух осени.

 Да и в целом воздух здесь пах иначе чем в деревнях, что мы посещали за последние годы: не бензином и скотом, а чем-то забытым – печной золой, перегноем, сушёной рыбой и пряными травами.

 – А где техника? – шёпотом спросила Наталья то, что всем так резало глаза, но мы не так быстро  смогли это осознать. – Даже тракторов нет? И столбов… Кирилл, ты видишь хоть один столб?

Евгений медленно покачал головой.

 – Чертовщина какая-то, – бурчал егерь, обязанный знать окрестные леса и заметно нервничал. Да, это не его район, он нам не раз об этом говорил, но даже понаслышке он должен был знать про деревню. От волнения он даже достал из чехла карабин, но держал его стволом вниз.

 Дорога, что вела к деревушке, была непривычно узкая, с тонкой колеей и кучей лошадиных копыт по центру. Но хорошо отсыпанная и утрамбованная. Вообще всё вокруг было сделано очень качественно, на совесть, но ничего  не выдавало какой-либо современности.

 – Да ну нафиг, – произнёс я, сам вздрогнув от своего голоса. Мозг фантаста и сотни прочитанных книг про попаданцев мешали адекватно мыслить, выдавая только один вариант происходящего. Что следующую книгу про попаданца буду писать уже я. От первого лица. 

 –  Так, – я сглотнул. – Идём спросим.

 Только мы ступили на широкую утрамбованную улицу, как из-за калитки вышла женщина с коромыслом и вёдрами. Увидела нас, охнула – глухо, грудью – и юркнула обратно. Калитка захлопнулась с коротким деревянным стуком.

 Мы постояли минутку, позвали её, но за забором стояла тишина, и мы прошли дальше. Из-за больших открытых ворот высыпала стайка детей, не сразу обратив на нас внимание. От двух до семи лет, наверное. Босиком. Вся одежда на них была явно с чужого плеча – огромные рубахи до пят, латаные-перелатаные портки. Маленькие девчонки – в одних длинных грубых рубахах, подвязанных верёвками. И все – светловолосые, с выгоревшими макушками, белобрысые, как журавлята.

 – Здравствуйте, – как самый старший из нас, первым проговорил Евгений миролюбиво. – А где тут взрослые? Нам поговорить надо.

 Дети замерли. А потом загалдели – но так, что мы отшатнулись. А дети бесстрашно подбежали, обступили  и принялись обсуждать нас, постоянно трогая одежду и пытаясь залезть в нижние карманы штанов энцефалитки Евгения. Слова были вроде бы русскими, но резали слух чуждым диалектом, цоканьем, протяжными «о-о-о» и какими-то всхлипами в конце.

 – Глянь, робяты, хости!

 – Чаго надобя-те?

 – Откель гряди-те?

 – Бате оказать надо!

 Этот говор… Я не сразу понял, что узнаю в нём диалект старославянского. Мозг отказывался переводить. Наталья схватила меня за рукав так сильно, что побелели пальцы.

 – Мы вообще где? – прошептала она. – Это что за язык?

 Дети разбежались по дворам. Несколько секунд тишины… И тут же застучали калитки. На улицу начали выходить мужчины. В основном – бородатые, крепкие, сутулые от постоянной работы с землёй. Но одеты они были… Сюртуки из грубого, домотканого сукна, какие носили, наверное, ещё до царя-батюшки. Из-под сюртуков виднелись рубахи-косоворотки с вышивкой – мелкой, обережной, красной нитью по серому. На ногах – сапоги из яловой кожи, с мягкими голенищами, явно шитые вручную. Ни молнии, ни пуговицы из пластмассы – всё запахнутое и опоясанное.

 Но самое страшное было в другом. Они вышли не с пустыми руками. Косы с длинными черенками, вилы, топоры на длинных топорищах. Мужики молча, без криков, взяли нас в полукольцо, не подходя близко. Их лица были смуглыми от ветра, с глубокими морщинами, как старая кора. Ни одного знакомого выражения: ни злобы, ни страха. Только тяжёлая, древняя настороженность.

 – Осади, – тихо сказал Евгений, вскидывая карабин, но не направляя. – Не подходите, мужики.

 Мужики, в принципе, к нам не приближались, все угрозы и, как сказать, оттеснение нас шло на расстоянии шагов десяти, не меньше. Ближе они к нам не приближались, просто угрожающе двигались и жестами показывали, чтоб мы уходили. Уже после, анализируя, могу с уверенностью сказать: они боялись контакта с нами куда больше, чем мы с ними. Когда мы отошли за деревню, они остановились, и мы попытались им задавать вопросы, но они сказали: «Ждите».

 Я поднял ладони, демонстрируя миролюбие. Сердце колотилось где-то в горле. Пахло от них кислым потом, табаком или махоркой, дёгтем и – странно – деревом. Они остановились шагах в десяти. Ближе не шли, но и не отставали.

 В этот момент я окончательно поверил, что мы провалились в прошлое. Слишком всё было иначе: свет, звуки, запахи. Даже воздух казался гуще, без примеси бензина и гари.  Почему-то я именно сейчас обратил внимание на запахи.

 В целом всё указывало на это. Шли себе под пасмурной погодой, а потом раз – за полчаса густого леса, пока не видели неба – бац и никаких туч, одно солнышко. На картах тридцатых годов развалины, а тут развалинами ещё и не пахнет. А дома-то видно старые, за сотню лет как минимум. Про то, что тут электричество знают, – тоже не похоже. 

 – Охолони! – раздался вдруг властный голос. Мужчины расступились.

 К нам выходил старейшина. Он был старше остальных – окладистая седая борода лопатой, но глаза молодые, цепкие. Одет чище: подпоясанный кушаком кафтан из чёрного сукна, на груди – медный литой крест на грубой верёвке. Он вытирал мокрую бороду и руки полотенцем – видно, оторвали от работы и наскоро приводил себя в порядок.

 В отличие от остальных, заговорил он разборчиво. С архаизмами и с придыханием на гласных, с “оканьем” и “аканьем”, но понятно.

 – Мир вам, – сказал он, чуть склонив голову. – Не чаяли гостей. Вы каковы будете? Откель? С областьи? По делу, али заплутали?

 Я выдохнул так, что зашумело в ушах. И сказал первое, что пришло в голову:

 – Да уж и не знаем, что думать… Год то нынче какой?

 Старейшина усмехнулся в бороду. Спокойно, без насмешки.

 – А ты не бойсь. Не в прошлое угодил. Староверами вы нас кличите. Живём здесь без малого триста лет. – Он помолчал. – Двести семьдесят, если быть точным. Связь с вняшным миром только через меня да моего помощника. Своим миром живём.

 – А мы думали… – облегчённо рассмеялся я.

 – Знамо такое дело, – кивнул он. – Не вы первае будете. Чаго хотели-то?

 Я рассказал про мальчика, про свои мысли, куда он мог пойти.

 – Не было. Появился бы, враз в село свезли, нам чужаков не надобно – во искушение вводить, дурному умы неокрепшие совращать. Дай карту, покажу, куды он мог пойти, коли сперва как ты думал пошел. Да и вам покажу, как побыстрее к селу выйти, а там вас свезут, куда попросите. 

 Поговорили ещё минут двадцать. За это время почти все мужики разошлись, перекидываясь словами на своем окающем языке. Староста немного рассказал о деревне.

 – Мы живём так, как учили отцы и деды. Человеку, когда он в делах праведных, и много-то не надо. Ваши роскошества – это всё от лукавого, чтобы душу ослаблять, да потом соблазнять посулами, словно дитий неразумных. А мы всё сами делаем, излишеств не имеем. Металл у нас – только в инструменте. Дом – из дерева. Одежда – изо льна и овчины. Дети? Нет, дивица, не бойсь за них, не мерзнут. Пусть бегают босиком, силу от земли набирают, чтобы зимой не сопливить. Нет, уюныша, гости к нам забредают частенько, да никто не уживается. Приходил, давеча, один из города, лет десять тому назад. Заблудился, конечно, ногу повредил. Три дня у нас прожил. А на четвёртый слёзно проситься начал, к людям проситься, в мир. Грит: «У вас, батько, с ума сойти от тишины можно». Я тогда ему и пояснил: «Тишина – это разговор с совестью. Оттого и бежите, что совесть нечиста и разговор вам такой не нраву». Обиделся. А обида – сие грех. Гордыниею зовётся. Выходит, не смог грех тот в себе побороть. Вы иные. Доброе дело творите, посему и разговариваю. Думаю, мальчонку найдёте, коли судьба. Ну прощевайте! И вам ещё не одну версту отмахать надо, и меня работа жидёт. Не поминайте лихом.

 Он развернулся и ушёл. За ним – оставшиеся мужики, бесшумно ступая по утрамбованной земле. Калитки закрылись одна за другой. И снова стало тихо. Только ветер шуршал по золотым хлебам.

 Мы обошли деревню и пошли по указанной дороге, через лес, к некому селу, куда нам указали, как более короткий путь к цивилизации. Дорога вела через густой лес и едва деревня скрылась, мы дружно заговорили, словно снялся некий запрет. Евгений зябко передёрнул плечами.

 – Ну что, – сказал он. – Искать дальше будем? Или на базу?

 – Будем, но по другому маршруту. Если парень пошел по этому, всяко на деревню вышел, – ответил я. Речь Евгения после двадцати минут разговора со старостой с его специфическим говором казалась несколько непривычной. – Не знаю, как вы, а я ведь минут десять был в прошлом, почувствовал себя настоящим попаданцем… Уже продумал, с чего начну заниматься прогрессорством… Даже не знаю, жалею ли я, что это оказался лишь мираж?

 Мальчика мы нашли на следующий день, пройдя по маршруту, который я обозначил как второй по степени вероятности, в зимовье у озера. Мальчик целенаправленно пришёл туда и уже начал обживаться, наколол дров, наловил рыбы. И даже накормил нас ухой, пока собирал вещи, чтобы идти домой, после того как я промыл ему мозги.

 Спросил его тогда, пока шли обратно:

 – Ты зачем ушёл-то?

 – Школа начинается. Надоело. В школе плохо, бьют. Дома отец запойный, мама меня не понимает. А тут – сам себе хозяин. Лес мой друг!

 – Сам себе хозяин – это когда ты можешь делать то, что тебе нравится, не убегая. А то, что сделал ты, называется бегством от проблемы. Когда ты бежишь от проблемы, враги не думают, как круто ты сбежал, они видят только бегство, и это их веселит, радует. Какой бы ты не выбрал способ ухода от этой проблемы, он только их повеселит. В школе бьют? Становись сильнее, умнее, хитрее. И тогда можешь бить в ответ, договариваться или стравливать врагов между собой – вариантов много. Надо только взять смелость идти дальше и не бояться ошибаться. Любую ошибку можно исправить, и тогда она становится не ошибкой, а жизненным опытом.

 Он промолчал.

 – Ты думал, ты получил свободу тут? Ты карту видел? Отсюда до города – пятнадцать километров лесом. Если бы мы тебя не нашли, то расклад мог стать такой в течение недели: аппендицит, подвернутая нога, переохлаждение и пневмония. И всё, мой друг, лес из твоего защитника сразу станет твоим врагом.

 Парень шмыгнул носом.

 – А вы чего пришли? Деньги, что ли, за меня назначили?

 – Нет, – сказал я просто. – Когда ты вырастешь и если вдруг сам пойдёшь искать таких, как ты сейчас, тогда и поймёшь, что нет больше счастья, чем вернуть человека живым. Даже если он дурак.

 Он поднял глаза.

 – А я дурак?

 – Дурак, – согласился я. – Но уже начавший умнеть дурак. Уху варишь отменно и дрова колоть умеешь, рыбак хороший, в лесу ориентируешься. Любишь лес? Тогда из тебя егерь хороший выйдет. Но сначала школу окончи. И с матерью поговори по-человечески – не как с врагом. Любит тебя, несмотря на твоё поведение и высказывания. Тебе делают больно в школе, а ты делаешь больно матери. Вместо того чтобы поговорить с ней, спросить совета. Не понимает тебя? А для начала попробуй понять ее.

 – Ладно, чего уж там… Понял я всё. Попробую по-другому.

_____________________________

Коля, если читаешь, напиши хоть, что из тебя выросло? ;)