Берегите себя ради тех, кому вы дороги

Сажусь написать о том, что случилось за прошедшую неделю и чувствую злость. Так хочется дать какой-то позитивный посыл, но не выходит. Сначала, в субботу, умерла теща. Я понимаю, что ее ждало с отказавшими почками и сломанной шейкой бедра: стоит хоть на время потерять остатки мобильности и перестать ездить на диализ, и начнется долгое и мучительное умирание в бредовых галлюцинациях от интоксикации организма. Пробник мы уже получали, знаем, что здравый смысл от безумия отделяет несколько процентов превышения уровня калия в крови. В таком раскладе быстрая, безболезненная смерть выглядит как награда. Тещу нашли одетой, у включенного телевизора, с очками на голове.

В тот же день жена уехала в Севастополь хоронить маму, а я остался работать — съемная квартира в Москве сильно ограничивает свободу. А во вторник утром позвонил знакомый из Одинцово и сказал, что умер мой друг Юрка. Несколько метров не дошел до работы: наклонился, распрямился и упал, даже очки с головы не слетели. Очки на голове, кажется, навсегда останутся для меня главным признаком быстрой и легкой смерти. Я сразу выехал туда, но, пока добрался, тело уже увезли. В его мастерской сидели его жена и старший сын Ярик.

Когда мы пошли за кофе (не потому, что очень хотелось, а потому, что надо было чем-то занять руки, ноги, рот, чтобы не сидеть с пустым взглядом, беспомощно путаясь в словах), Ярик спросил, что я чувствую, и я ответил сразу: злость. Он чувствовал то же самое. У этой злости много причин.

Я злюсь на жизнь, ласковую к любой сволочи, но хороших, добрых, нужных людей она стирает в труху. На кого работаешь, жизнь? 

Я злюсь на тех тварей, из-за которых одиннадцать лет назад Юрке пришлось грузить жену и троих детей, забивать машину, старенькую девятку, остатками оборудования и уезжать в другую страну. Одиннадцать лет вкалывать без выходных и отпусков в крошечной каморке в торговом центре, рвать сердце из-за того, что, как бы он ни старался, как бы ни впахивал, а денег едва хватает на съемную хату, еду и одежду. 

Злюсь на Москву и может даже еще более жадное Подмосковье, которые сдирают с понаехов вроде нас шкуру раньше, чем она успевает отрасти. 

Злюсь на клиентов, от которых я уйти смог, а Юрка остался, и каждый мозгоклюй выгрызал из него по куску жизни. Я от них спрятался, а Юрку доели. Чтоб вас до конца дней изжога заедала за каждый его потраченный нерв!

Злюсь на работников труповозки, которые присвоили себе часть денег из Юркиных карманов и имели при том еще наглость вымогать «благодарность» у убитой горем вдовы. Когда вы сдохнете, пусть ваши коллеги так же оберут ваших вдов. 

Злюсь на сытых, самодовольных сотрудников крематория, делающих бизнес на чужом горе, когда растерянные, потрясенные родные отдают любые деньги, не торгуясь и не споря. Интересно, что в Подмосковье кремация стоит в три раза дороже, чем в Севастополе и даже дороже, чем в Москве — с чего бы?

Злюсь на Юрку, потому что миллион раз ему говорил, чтобы он бросил курить, чтобы отдыхал хоть время от времени, чтоб думал о себе, чтоб занялся своим здоровьем, а он все пропускал мимо ушей. Таких упертых как Юра поискать еще. А ведь недаром в самолетах говорят, что сначала маску надо надеть на себя, а потом на ребенка. Ну не просто так в лифт сначала должен войти взрослый, а потом ребенок. Если ты отвечаешь за кого-то, в первую очередь должен думать о себе: не будет тебя, и отвечать будет некому.

И так и вышло. И мы идем с Яриком за кофе. Я слышу, как он дышит — мне очень знакомо это дыхание: это когда твои легкие заполнены горем, и только сверху остался краешек, которым ты пытаешься дышать, а его слишком мало, и ты ни вдохнуть, ни выдохнуть толком не можешь. Потом я держу за руку его жену, теперь вдову, и слушаю ее бесцветный голос, очень тихий и осторожный — так несут заполненный до краев стакан, стараясь не расплескать ни капли. Одно неосторожное движение, и польются слезы. Я слушаю его дочь, которая говорит, что теперь папа отдохнет, и я считываю в этих словах и вину, и упрек ему, и пытаюсь объяснить ей, что ни то, ни другое неправильно. Неправильно чувствовать себя виноватой за действие или бездействие взрослого дееспособного человека, он сам выбирает как жить эту жизнь, и нельзя упрекать его в том, что он переоценил свои силы. Я вообще очень много говорил и, наверное, часто повторялся, но мне это помогало: пока я боролся с их отчаянием, мог не думать о своем. 

Мы познакомились с Юркой семнадцать лет назад. Пересеклись поздно вечером на каком-то харьковском проспекте. В свете фар он мне передал коробку с оборудованием для общего полтавского знакомого. Мы разговорились. Есть влюбленность с первого взгляда, а слова «вдруженность» нет, а ведь она есть. Бывают люди, от которых с первой секунды общения комок в горле стоит и хочется сразу максимально увеличить дистанцию и больше не встречать, а бывают такие, что после нескольких фраз уже чувствуешь всю будущую долгую и крепкую дружбу. Потом мы с женой поехали к ним в гости из Полтавы в Харьков и, когда возвращались в автобусе домой, я чувствовал почти родственную близость к нему. Потом они приехали к нам. И так семнадцать лет. Даже наш отъезд из обезумевшей Полтавы домой, в Севастополь, разлучил нас ненадолго: летом 2015 года приехали и они. Вскоре Юрке предложили работу в подмосковном Одинцово, но мы расстались всего на пару месяцев: меня тоже позвали в Москву.

А в четверг я трогал его холодный лоб в морге. Я хотел бы его не видеть таким, лучше б запомнил живым и улыбающимся, но теперь перед глазами его напудренное, искривленное лицо с впавшим ртом и стежками на веках. В «Постороннем» Камю Мерсо обвинили в жестокосердии за то, что он не захотел смотреть на мертвую мать в гробу, а я сейчас его прекрасно понимаю. Как бы я ни пытался убедить себя в том, что там лежал не Юра, а всего лишь сброшенное сносившееся тряпье, что Юры в нем уже нет, мой атеистический мозг сопротивляется. 

Я снова отчаянно завидую тем, кто верует: у них есть их воображаемое бессмертие, они могут утешить и себя, и других, а для меня человек та же машина — со временем ржавеет, начинает сыпаться, потом идет на утилизацию и гниет тихо на автосвалке. Особенно, если за ней плохо ухаживают, а Юрка был плохим самовладельцем. А с другой стороны, разве может его личность, его живой любопытный ум, инженерное мышление, его любовь к близким, душевные тепло и чистота исчезнуть просто так, без следа? Пусть человек сложный биохимический компьютер, но бэкапы должны быть где-нибудь в облаках? Иначе зачем тогда вообще все это?

Одновременно с моим тихим кошмаром через такой же кошмар проходила моя жена: и похороны ее мамы в Севастополе, и кремация Юры тут были в один день — в прошлый четверг. Я не хочу больше никого хоронить. Передоз, хватит. Мне и так страшно. За несколько дней я увидел две внезапных смерти. В «Мы будем гореть в аду вместе» пьяный сосед главного героя рыдал от страха от того, что ему было кого терять, а главный герой уже все потерял и может больше не бояться. Я готов бояться до конца своей жизни, этот страх намного лучше уверенности. Не зря в сказках хэппи-энд это «жили они долго и счастливо и умерли в один день». Остаться одному — за что такое наказание?

Человек чертовски хрупок, и при всей хлипкости конструкции удивительно самоуверен. Он живет так, будто смерти нет, будто у него способности к регенерации как у ящерицы: сносил сердце — не беда, новое вырастет; пробухал печень — ну и ладно, восстановится. Не вырастает, не восстанавливается, не ящерки мы, а хомо сапиенсы, и разрушения в наших телах, во время не подлатанные, со временем становятся необратимы. И тогда мы сбрасываем тело, как ветхие тряпки, и летим бродить в кущах и бренчать на арфах, пока наши родные убиваются от горя и разгребают наши проблемы на земле, или гнием, пока не превратимся в прах и не уйдем с дождями в землю. Лучше б, конечно, первое, но наука пока доказала лишь второе.

Берегите себя, ради тех, кому вы дороги.

Я приложил к посту два фото. На первом — самое начало нашей дружбы, первый приезд Юры в Полтаву. На плечах – младшая дочка Аня, сейчас ей восемнадцать лет (дата неправильная, на фотике была не выставлена, на самом деле это 2009, если не ошибаюсь). На втором — Я и Юркина семья на фестивале фейерверков в Братеевском парке, 2016 год: за мной Ярик, Настя, Аня и Юрка. Его жена Тоня тогда была, кажется, в Харькове по каким-то делам. Это было самое начало новой жизни, еще полное глупых надежд. Мог ли я тогда подумать, как быстро все кончится?