Шустовская этикетка

Хочу спросить, стоит ли продолжить книгу "Орден Черного копателя" к примеру вот таким рассказом?

Беша позвонил в половине восьмого утра — это само по себе было дурным знакомым. Беша никогда не звонил раньше одиннадцати, потому что до одиннадцати он, по своему собственному выражению, «ещё не проснулся, как следует». Если он позвонил раньше — значит, что-то нашел. Или потеряли. Или оба направления одновременно, что случалось чаще.

— Слушай, — сказал он без предисловий, — у меня тут Колька Дрот вчера вытащил с Молдаванки один адрес. Там дом носят в пятницу. Три этажа, восемнадцатый век, последние жильцы съехались в девяносто четвёртом.

Я помолчал. За окном шёл дождь, кофе ещё не сварился, и идея съездить на Молдаванку в восемь утра казалась примерно таким же приключением, как поход к зубному.

— И что там?

— Колька говорит, чердак не чищен. Вообще. Он заходил — там такое барахло, что он развернулся и пошёл за мной.

Вот это был уже аргумент. Колька Дрот был человеком неробким и нежадным — если он развернулся и пошёл за подмогой, значит, там и правда было на что смотреть.

Через сорок минут мы стояли во дворе-колодце на улице с красивым именем, которое я не буду называть, потому что дом уже снесли, а соседи ещё живы и незачем им лишние воспоминания. Двор был такой, каких в Одессе осталось немного — узкий, с железными галереями теперь на каждом этаже, с виноградом, который давно одичал и просто душил всё вокруг. Посередине двора стояла ржавая колонка. Из нее капало.

Колька ждал нас у чёрного входа с видом человека, который охраняет государственную тайну.

— Тихо, — сказал он, хотя мы и так молчали. — Там на втором этаже ещё старушка живёт. Глухая, но.

«Но» — это было разумное объяснение.

Чердак начинался с узкой деревянной лестницы, которая помнила, видимо, ещё извозчиков. На первом этапе отзывалась маленькой скрипкой — у них у всех были разные голоса, как у хора с плохим дирижёром. Беша пришел первым, я за ним, Колька заключил.

Под крышей было темно, пыльно и пахло так, как пахнет время, — сухой бумагой, старым деревом, мышами и ещё чем-то неопределимым, что есть только в домах, которые просто лежали дольше, чем помнят люди.

Беша включить фонарик.

— Ну вот, — сказал Колька с законной гордостью.

Чердак был заставлен, завален и загромождён настолько плотно, что пройти можно было только боком. Слева от входа высилась стопка газеты — я машинально посмотрел вверх: «Одесские новости», март 1911 года. Рядом стояли три чемодана — два кожаных, один картонный, все без замков. Дальше виднелись какие-то ящики, сломанный стул, швейная машинка «Зингер» без ручек, несколько рамок без стёкол и стёкла без рамок.

— Вон там, — показал Колька в угол, — посмотри.

В шкафу, прислонённом к стене, стояло штук сорок бутылок. Разных — аптекарские, винные, пивные, какие-то совсем странные. Часть была пустая, часть — с засохшим содержимым, неопределимым на вид. Но главное было не в бутылках. На каждом втором были этикетки.

Я присел на корточки и посветил фонариком.

— Беша, — сказал я негромко.

— Вижу, — ответил он тем же тоном.

Шустовские этикетки — это отдельная история. Николай Шустов открыл свое производство в Одессе в 1863 году, и с тех пор его коньяки и водки составляли отдельное коллекционерское безумие. Не сами бутылку — этикетки. Хромолитографические, многоцветные, с виньетками и медалями выставок. Их подделывали ещё при жизни Шустова, их коллекционировали при советской власти, когда само слово «Шустов» уже было обычным, их искали до сих пор.

Здесь их было не меньше дюжины. На некоторых сохраняется цвет — тёмно-красный, золотой, зелёный. На некоторые виднелась дата — 1896, 1902, 1908 годы.

— Не трогай руками, — сказал я Кольке, который уже потянулся к ближайшей бутылке.

— Да я осторожно.

— Осторожно — это не трогать. Думаешь сухая, а этикетка может рассыпаться от одного движения.

Колька обиделся, но руку убрал.

В следующий раз мы разбирали чердак методично, как положено — от края к центру, ничего не передвигая без нужды, каждую находку осматривая на месте. Беша был в своих стихиях: он умело читал чердак, как другие читают книги — по запаху, по слою пыли, по тому, как вещи стоят друг на друге.

Газеты отложили в сторону — не потому, что они были ценными, а потому, что среди них могло быть что угодно. В одном из кожаных чемоданов обнаружились письма — пачка, перевязанная лента и конверты с дореформенными марками. Беша присвистнул, просмотрев верхний конверт.

— Романовские, — сказал он. — Серия 1913 года, юбилейная. В таком состоянии — это не шмурдяк.

— Чьи письма? — спросил Колька.

— Какого-то Аркадия Борисовича, — прочитал я в конверте. — Адрес — этот дом. Значит, жил здесь.

— А от кого?

— Это не видно. Надо смотреть.

Мы не стали смотреть — не на чердаке. Письма аккуратно вернулась в чемодан.

К полудню у нас была небольшая коллекция: двенадцать шустовских бутылок с этикетками (три этикетки всё-таки были повреждены, но не мы — время), пачка писем с марками, несколько номеров дореволюционных «Одесских новостей» в приличном состоянии и — неожиданно — небольшая жестяная коробка из-под леденцов «Эйнем» с монетами внутри.

Монеты были обычными, в общем-то: несколько серебряных полтинников, медные копейки, пара иностранных — какой-то австрийский крейцер, что-то турецкое. Но среди них лежал один странный кругляш — явно монета, но непонятная. Медная, небольшая, со стёртым рисунком.

— Что это? — спросил Колька.

— Не знаю, — честно ответил я.

— Беша?

Беша повертел монету в пальцах, посмотрел на просвет.

— Греческий чекан, — сказал он наконец. — Очень старый. Может, ольвийский. Может, херсонесский. Но это — не ко мне, это к Семёнычу.

Семёныч был нумизматом с серьезной школой — из тех, кто помнил, когда в Одессе еще работал специализированный магазин на Дерибасовской, и который мог с закрытыми глазами отличить синопский статер от херсонесского по тактильному ощущению. Он жил на Пушкинской и не любил гостей, но Бешу терпел — между ними было что-то давнее, о чем оба предпочитали не говорить.

Мы поехали к Семёнычу после обеда.

Дверь открылась не сразу — он долго смотрел в глазок, потом ещё долго гремел замками. Квартира у него была такая, что чердак на Молдаванке казался по сравнению с ним образом  порядка: книги стояли, лежали и падали везде, где это было физически возможно, на столе в три слоя громоздились лупы, пинцеты и какие-то непонятные инструменты, а на подоконнике сидел кот — рыжий, одноглазый, смотрящий на нас с явным скептицизмом.

Семёныч взял монету двумя пальцами, не говоря ни слова, поднёс к окну, потом взял лупу.

Мы ждали.

— Херсонес, — сказал он наконец. — Третий век до нашей эры. Дева с луком на аверсе, бык на реверсе. Стандартный тип.

— Стандартный — это как? — осторожно спросил Колька.

— Это значит, их было много. — Семёныч положил монету на стол. — Не редкость. Но в таком сохране — вполне. Откуда?

— С чердака.

— С какого чердака?

— С молдаванского.

Семёныч хмыкнул.

— В Одессе с чердаками только чего не находили. — Он снова взял монету. — Это вам не в поле копать. На чердаках всё иначе лежит.

Он ещё раз просмотрел монету, потом вернулся Беше.

— Возьмешь? — спросил Беша.

—Сколько просишь?

Они поторговались минут десять — негромко, без лишних слов, как торгуются люди, которые давно знают цену и друга-друга, и предмету разговора. Сошлись на сумму, которую я не буду называть, но которая была, скажем так, приятной неожиданностью для всех трех участников чердачной экспедиции.

Уже на улице Колька спросил:

— А письмо?

— Письма — отдельно, — сказал Беша. — Письма надо читать сначала.

Мы читали их потом в тот же вечер в Беши. Аркадий Борисович, как известно, был небольшим магазином галантерей и вёл переписку с поставщиками из Варшавы, Лодзи и Кишинева. Письма были деловые, скучные и совершенно лишённые той романтики, которой хочется находить в старых конвертах. Никакого тайного романа, никаких семейных тайн — только счет, борьба за качество товара и просьбы прислать каталог на следующий сезон.

Но марки были хорошие.

А шустовские этикетки я до сих пор иногда достаю и смотрю — просто так. В них есть что-то от той Одессы, которой уже нет: чёткие буквы, медали выставок, уверенность людей, которые думали, что делают вещи навсегда.

Дом снесли в пятницу, как и обещали.

Советы бывалых

На чердаке никогда не торопись и не иди к самому интересному сразу — сначала осмотрись, дай глазам привыкнуть к недостаткам освещения и пойми, как  и куда ставить найденные вещи. Бумага и этикетки на старых бутылках не терпят резких движений и сухого воздуха: если видишь ценный экземпляр, лучше перенести его вместе с вещью, на которой он приклеен, чем попытаться снять его на месте. Монеты с чердаками часто бывают «неполыми» — они лежат иначе чем в поле, в другой среде, и могут быть любого происхождения и любой эпохи. Нумизмата кому лучше иметь свое — того, кому доверяешь, а не впервые встретив на рынке. И последнее: если дом идёт под снос, у тебя есть ровно столько времени, сколько сказали — не больше.