Индульгенция для Серхио...

Всем привет! 

Знаете, это затягивает! 

Когда все вокруг орут про ИИ и тексты, написанные с его использованием, то ты так или иначе втягиваешься в процесс. 

Интересно же! 

Недавно я болтала с дипсиком. (Это отдельная тема. Я болтаю с ИИ, как с человеком. Даже диалог начинаю с "Привет!" или "Здравствуй!" Обращаюсь как к мужчине. Сын ругается. Говорит, я ему мозги засераю. А мне так проще! Иной раз ИИ душевнее реальных людей с тырнетика! Ну, да не будем о грустном!). 

Недавно я попроила дипсик рассмотреть моих героев с точки зрения психиатрии. 

Прочитала много интересного! Местами порадовалась, что правильно заложила смыслы. Местами удивилась. 

Но самое главное, я наконец поняла, почему меня хейтят за Серхио! Я поняла, почему он неправ! И где точка слома. 

Сломленный человек, он и Вику сломал. Наверное, от этого и писалась вещь капец как тяжело! 

Остался вопрос: продолжит ли Вика? У неё тоже будет жертва, которую она сломает своей любовью? 

Сегодня мне захотелось поиграть. 

Есть у меня альтернативная повесть - "Игорь". Это та же история Серхио, но "не канон", а нечто вроде фанфика на моё же произведение. Многим нравится, кстати! 

И вот я попросила дипсик написать мне рассказ в стилистике "Игоря", но от лица Серхио. ИМХО, вышло неплохо! Чутка подправить, и... 

Судите сами! 

Строго 18+ Море некрасивых и очень откровенных подробностей. Серхио предстаёт в совершенном ином свете - без романтического флёра. Вика переименована в Лизу, так как в "Игоре" героиня вообще не названа. 

полностью написано ИИ - орфография сохранена

Я всегда знал, чем это  кончится. Не потому, что я провидец. Просто когда ты с детства смотришь,  как мать плачет в ванной, а отец спит с официантками в собственном  ресторане, ты быстро учишься одному: ничему не верь, никто не твой, всё  сгорит.

Марко  появился, когда мне было девятнадцать. Он был похож на щенка — огромные  глаза, вечно взлохмаченный, говорит быстро, как будто боится, что его  перебьют и он уже никогда не выскажется. Я тогда только начинал свой  первый клуб в Милане. Не тот, не московский, нет. Там была дыра, где  мужики за пятьдесят дрочили на студентов, которым срочно нужны были  деньги. Марко пришёл мыть полы. Через две недели он уже спал у меня на  диване. Ничего сексуального, нет. Просто мне надоело, что он ночует в  машине. А потом так и осталось. Двадцать семь лет, мама mia. Двадцать  семь лет я засыпал и просыпался с чувством, что Марко где-то рядом.  Варит кофе. Ворчит. Гладит мою рубашку, потому что я «никогда не научусь  это делать нормально».

Он  считает себя моим другом. Правда, иногда я ловлю его взгляд — такой  голодный, такой… неправильный. Я всегда делал вид, что не замечаю.  Потому что если бы я заметил, мне пришлось бы что-то решать. А я не умею  решать такие вещи. Я умею открывать клубы, считать выручку,  чувствовать, кто врёт, а кто нет. С живыми людьми — беда. Они ломаются.

Лиза  появилась, как удар под дых. Не потому, что красивая — хотя да, чёрт  возьми, она была красивая. А потому, что она смотрела на меня так, будто  я не владелец долбаного стриптиз-клуба, не сын того козла, не тот, кто  выгнал мать из дома, когда ей стало совсем плохо. Она смотрела, будто я  просто Серхио. И я повёлся. Как последний дурак.

Марко  тогда закатил сцену. Не орал, нет. Он вообще редко орёт. Просто  перестал со мной разговаривать две недели. А потом притащил в клуб того  белобрысого пацана из психушки. Я сразу понял, что он делает. Он хотел,  чтобы я приревновал. Чтобы понял, каково это — смотреть, как твой  человек смотрит на кого-то другого.

Только я не ревнивый. Или ревнивый, но больной на голову. Не знаю.

С  Лизой у нас было странно. Я любил её так, что зубы сводило. А она  любила бояться. Я заметил это в первую же ночь, когда мы остались в моей  питерской студии — той, где всё началось. Я просто положил руку ей на  шею — не душил, нет, просто придержал, — а она выгнулась, как кошка, и  задышала так часто, что я подумал: остановится сердце. С тех пор мы  играли. Иногда по-крупному.

Игоря  я раскусил в первый же день. Бывший военный, весь в шрамах, на самом  деле — ребёнок, который сломался на войне и теперь притворяется, что  может себя починить. Он думал, что скрывает свои сессии с теми  извращенцами. Пожалуйста. Я знал каждую его встречу, потому что в Москве  у меня были глаза везде. Но мне было насрать. Он был хорош на сцене, и я  платил ему ровно столько, чтобы он никуда не ушёл.

Та  ночь… когда я попросил его трахнуть Лизу на моих глазах… Ты думаешь,  это похоть? Извращение? Нет. Я хотел увидеть, что она станет делать,  когда я скажу «прыгай». И она прыгнула. Не сразу. Сделала большие глаза,  поиграла в стеснение. Но я видел: ей было весело. Страшно и весело. И  это меня завело так, как не заводила ни одна шлюха в клубе.

Я  сидел в кресле, пил виски и смотрел, как Игорь берёт её. Аккуратно  сначала, потом грубо. Как она хватает его за плечи, как он шепчет ей  что-то на ухо. И главное — я не ревновал. Совсем. Мне было хорошо,  потому что это был мой спектакль. Моя пьеса. Мне казалось, что я  управляю всем миром, который поместился в одну спальню на даче.

Она  забеременела потом. Я знал, что это мой ребёнок. По срокам, по тому,  как она смотрела на меня — испуганно и нежно одновременно. Марко тогда  напился впервые за десять лет. Сказал: «Ты выбросишь меня, когда родится  ребёнок». Я не выбросил. Я дурак, но не настолько. Марко — это Марко.  Без него я рассыплюсь на винтики, как дешёвые часы.

Мы  ехали по трассе ночью. Я за рулём, Марко рядом — дрых, уронив голову на  стекло. Я как раз подумал: «Надо сменить резину, скользит». А потом  этот грузовик. Слепая фара. И всё.

Я  успел вывернуть руль в сторону Марко. Потому что если умирать, то пусть  он живёт. Только он всё равно не выжил. А я выжил. Ирония.

Очнулся в Риме. Брат надо мной плакал. Говорил: «Мама бы не вынесла». Мама уже восемь лет как в земле. Ей было всё равно.

Я  не поехал на похороны. Не смог. Игорь потом сказал, что Лиза выла, как  зверь. Я хотел позвонить ей, но не мог поднять трубку. А через три  месяца она была уже с ним. С Игорем. В моём доме, с моим сыном, на моих  простынях.

Брат  тогда сказал: «Ты идиот. Она ждала тебя. Если бы ты просто позвонил». А  я ответил: «Она не ждала. Она ждала, когда можно будет заменить одного  мёртвого на другого живого, который в точности как первый». Игорь ведь  похож на меня? Нет внешне. По сути. Такой же сломанный кусок мяса,  который умеет делать только одно — делать вид, что он жив.

Теперь  они живут у неё. Сын — моя копия, до волоска — звонит мне раз в неделю.  Говорит про школу, про футбол. Ни разу не спросил: «Папа, почему ты не  вернулся?» Умный. Слишком умный. Я дал ему свой старый «Мерседес» на  шестнадцатилетие. Он сказал: «Спасибо». И всё. Будто я ему куртку  подарил.

Лиза  ушла от Игоря три дня назад. Я узнал от пацана. Он сказал: «Мама уехала.  Не знаю куда». И в его голосе не было боли. Только усталость, как у  старика.

Марко  нет. Лизы нет. Игорь сидит в баре и рассказывает свою жизнь первому  встречному. А я сижу в Риме на балконе, смотрю на этот чёртов фонтан,  который виден из всех моих окон, и думаю: может, это не они все мёртвые.  Может, это я при жизни превратился в призрака, который не может ни  полюбить, ни отпустить, ни сдохнуть наконец по-настоящему.

Мальчишка,  тот самый, которого Марко притащил из психушки, иногда пишет мне.  Спрашивает, как дела. Я не отвечаю. Что я ему скажу? Что я труп, который  разучился плакать, но каждую ночь просыпается в холодном поту, потому  что ему снится одна и та же картина: я успеваю вывернуть руль в другую  сторону, и мы втроём — я, Марко и Лиза — сидим в какой-то забегаловке на  Амальфи, едим чёртову пиццу и смеёмся над тем, какой Игорь дурак?

Не смешно.

Лучше я закажу ещё виски и сделаю вид, что этого письма никогда не писал.